Риторические фигуры и тропы

Манипулирование и убеждение с помощью фигур и тропов

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

Постановка задачи.

Фигуры и тропы со времен античной риторики рассматриваются вместе, а в некоторых древних работах одна из категорий даже поглощала другую. Однако и судьба изучения этих явлений, и сама судьба фигур и тропов в истории убеждающей речи и словесности вообще оказались очень разными. Различно и  участие фигур и  тропов в двух во многом полярных видах речевого воздействия – манипулировании и убеждении. Настоящая статья посвящена анализу двух стратегий манипулирования, одна из которых опирается на фигуры, другая – на тропы, а также тому, какую роль играют фигуры и, соответственно, тропы в убеждении. Выводы из сказанного намечают актуальные проблемы изучения тропов и фигур.

 

Манипулирование с помощью фигур.

Манипулирование обычно определяют как скрытое речевое воздействие [1, с. 25; 2, с. 566 и др.].  Но при этом такое воздействие достигается с помощью  двух весьма различных стратегий, каждая из которых ярко заявила себя в определенный исторический период. Манипулирование с помощью риторических фигур было исторически первым и обычно связывается с горгианской концепцией речевого воздействия и  в первую очередь с использованием так называемых горгианских фигур. Однако те случаи манипулирования, которые попали в фокус общественного внимания в двадцатом веке после книг Джорджа Оруэлла и Виктора Клемперера и стали объектами пристального внимания лингвистов [3, 4], основаны на совершенно иной стратегии.

Концепция воздействующей речи у софиста Горгия хорошо известна. Это  услаждение слушателя красивым словом, очарование, которому он не в состоянии противостоять, своеобразное введение в транс. Горгий сам излагает свою концепцию в знаменитой речи «Похвала Елене». Мерным, чарующим словам просто невозможно сопротивляться. Речь, подобно пению сирен, завораживает слушателя, и он теряет логический контроль над ней. Главную роль в «зачаровывании» играют именно риторические фигуры, основанные на симметрии. Это, как известно,  исоколон (равенство частей периода), омойотелевтон (созвучие окончания этих частей) и антитеза – так называемые горгианские фигуры.

Современные авторы часто рассматривают Горгия как отца манипулятивной, обманчивой риторики, ссылаясь при этом на критику Платона, данную  в известном диалоге «Горгий» [5]  и по сути дела отрицающую риторику как таковую. Однако сильные стороны гориганской риторики были известны уже в античности и признаются до сих пор. Дело в том, что его традиция  оказывается уместной  там, где нет состязательного красноречия, а именно, сначала в эпидейктическом красноречии, а затем и в художественной словесности. Роль Горгия в создании образцов торжественного красноречия очевидна и признается современными авторами [6]. О влиянии Горгия на развитие художественной прозы писал еще Ф.Ф. Зелинский [7].

Применительно к художественному слову понятие  манипуляции просто неуместно, так как скрытое воздействие, суггестия как раз и являются достоинствами художественной речи. В торжественном красноречии, обращенном к единомышленникам, а не к «судьям», если пользоваться терминами Аристотеля, симметрично выстроенное очаровывающее слово  также должно рассматриваться как нечто не только дозволенное, но и ценное. Такие речи, имеют много общего с художественным произведением, они консолидируют и воспитывают и не предполагают полемики, как другие виды красноречия, обозначенные Аристотелем как судебное и совещательное.  

Феномен горгианских фигур и горгианской риторики стимулирует внимание и теоретиков, и практиков  риторики к эвфонии и эвритмии. Речь идет об эстетической ценности синтагматических единиц, о красоте пропорций, архитектонической красоте, что гармонирует с представлениями античной архитектуры: с тектоникой и ордером. Более того, в фигурном манипулировании всегда заключено нечто, что уравновешивает его отрицательные стороны, заключено нечто такое, что ограничивает «скрытность» манипуляции, как бы смягчает ее. Ведь фигуры демонстрируют себя,  чем они, собственно, и напоминают архитектурный ордер. Ср. замечание историка архитектуры Н.И. Брунова о греческой классике: «В тектонике содержится одна из основных мыслей периптера: выразить в архитектурно-художественной форме конструкцию здания. Это не нужно понимать в том смысле, что конструкция целиком определила форму периптера. Самая задача – по возможности ясно выразить в художественной форме конструктивное отношение частей – является задачей чисто художественной    и обусловленной идеологией эпохи» [8, с.78]. Периптер, буквально «оперение»,   – это колонны, поставленные по периметру сооружения, как в Парфеноне. В речи ему соответствует период, а колонне с антаблементом –  так называемый колон. Симметрия же колонов и есть исоколон – горгианская фигура. Идеология все та же – открытая демонстрации конструкции – тектоника. Максимально далека от этого готическая архитектура, прячущая конструкцию и вызывающая эффект «парения» архитектурных масс,  а в области воздействующего слова – аллегорически-символическая риторика. 

 

Манипулирование с помощью тропов.

Модель манипулирования с помощью тропов, главным образом с помощью концептуальной метафоры сегодня изучена достаточно хорошо. Это часть большой манипулятивной стратегии, в которой главную роль играет номинация и, в частности, вторичная номинация. К фигурам речи эта стратегия отношения не имеет. Развивая мысль Оруэлла о словаре, составленном специально для политических нужд, лингвисты создали целое направление работ, посвященных манипуляции общественным сознанием. «Основная мысль этих работ, - пишет Э. Лассан, исследовавшая тоталитарный дискурс,  – «кто называет вещи, тот овладевает ими» [9, с. 8].

Почетное место в «номинативном» способе манипулирования занимает, как было сказано выше, концептуальная метафора, метафора, цель которой – вмешательство в когнитивные структуры реципиента. Вместо того, чтобы аргументировано доказывать правоту какого-либо частного положения, слушателям априори навязывается такая картина мира, что в ее рамках это положение не вызывает никакого сомнения. С помощью концептуальных метафор, превращенных в идиомы новояза, выстраивается система аксиом, в которой доказательство нужных манипуляторам положений просто не требуется. Если иностранные компании оутали своими щупальцами развивающиейся страны, то обсуждение вопроса о гармонии интересов этих компаний и этих стран оказывается бессмысленным. Как видим, это разновидность номинативного, постулятивного способа манипулирования. Если на первой странице учебника по геометрии постулировать, что все треугольники равны, отпадает необходимость в доказательстве равенства конкретных треугольников.

На первый взгляд, метафора не очень сильный способ для введения аксиом. Однако  она способна блокировать критический анализ, особенно в случае образования так называемых символов, то есть метафор, имеющих еще и дополнительный метонимический компонент [10, с. 7-8]. Образ строительства коммунизма  – это не только метафора, но благодаря тому, что в конструирование этого образа включаются вполне реальные стройки (метонимический, феноменологический компонент), метафора становится чрезвычайно убедительной. Такова же гомогенная метафора переплавки старого быта с вовлечением  образа доменной печи. Подобные синкретичные символы очень плохо поддаются критическому демонтажу вроде рассуждений о том, что выплавка стали сама по себе не может служить доказательством переделки человеческого материала и тотального переустройства жизни на лучший лад.     

Исторически такое использование тропов восходит к христианской гомилетике как к виду эпидейктического красноречия, где такой подход был оправдан тем, что проповедь собирала единомышленников и не предполагала состязательности. Интерес же к концептуальной метафоре в античную эпоху минимален. Аллегория занимала чрезвычайно скромное место в античных трактатах, в том числе у такого авторитетного автора, как Квинтилиан, у которого она соотносится с иронией (и там, и там говорят одно, а подразумевают другое). В первом трактате о тропах у Трифона аллегория выступает чем-то вроде родового термина по отношению к метафоре и противопоставляется катахрезе (аллегория – иносказание, когда есть другой знак, а катахреза, когда другого знака нет). Символом античная риторика вообще не интересовалась. Но в средние века аллегория, как известно,  стала тропом номер один, а символ получил богословское толкование у почитателей икон. Там, где нужно не столько переубеждать и убеждать, сколько укрепляться в убеждении, в вере и углубляться в мистическое познание, аллегория и символ оказались востребованными. Развернутая метафора – притча – главный троп средневековья. Это прекрасно видно в памятниках древнерусской риторики и отразилось даже в трактате «Об образах», единственным теоретическим сочинением, написанным до 17 в., которое в славянском мире можно отнести к области риторики [11].

Однако названная  средневековая тактика построения картины мира с помощью аллегорий не может быть в чистом виде названа манипулятивной, так как тактика эта частично уравновешивалась средневековым рационализмом. Примером рационализма, присущего  аллегоризации, может служить прием антаподозиса [12]. Анатаподозис предполагает не только уподобление, но и пообразную трактовку различных частей развернутой метафоры. Этот троп был совершенно неизвестен античности и впервые упомянут у анонимного античного автора.

Тоталитарные режимы, строящие свою пропаганду по принципу церковной проповеди с помощью серии  метафор, уже не имели нравственного оправдания и не опирались на такие «головные» приемы, как антаподозис, в которых момент условности уравновешивает манипуляцию. Стремление исключить условность, интерпретировать ее как реальность как раз и составляет суть мифологизации политического дискурса, о которой написано столько работ.  Если же рассматривать дискурсы тоталитарные, то движение от условности и рассудочной аллегории к синкретическим символам заметно невооруженным глазом. В советском случае достаточно сравнить агитационные приемы Владимира Маяковского с их нескрываемой условностью и мифологию зрелого «сталинского классицизма». 

В самом деле, по своей природе политическая риторика апеллирует не только к единомышленникам и в норме предполагает  состязательность. Кроме того,  здесь уже отсутствовал компенсатор в виде рационализма, обнаруживавшего условность аллегории. Напротив, все было построено так, чтобы исключить условность, исключить остраненный подход к приемам агитации и пропаганды.

К тому же, в отличие от горгианского манипулирования, манипулирование с помощью тропов  автономно от эстетики, особенно, когда оно не связано с категорией возвышенного, как это было в христианской риторике. Эстетическое бесплодие этого манипулирования вполне проявилось в художественных опытах укрепления господствовавших мифов. Манипуляторы двадцатого века использовали приемы церковной риторики, но сами ничего значимого не создали. В этом проявился своеобразный «эстетический вампиризм» выбранной ими манипулятивной стратегии.

 

Убеждение с помощью фигур.

Традиционно фигуры рассматривались в рамках риторики, которая позиционировала себя как наука об убеждающей речи. Каким, однако, образом риторические фигуры участвуют в аргументированном, открытом убеждении? Думается, здесь можно выделить две стороны фигуры: архитектоническую и диаграмматическую. Первая связана с прояснением мысли через адекватную ей композицию, вторая с прояснением чувства оратора, выраженного  через синтаксическую диаграмму. И то, и другое связано с лингвистическим иконизмом, но означающее иконичного знака оказывается различным.  

Начнем с архитектонической функции фигур. Прояснение мысли, достижение композиционной четкости – все это следствие синтагматической природы риторических фигур, образующих несущую структуру как отдельных фрагментов текста, так и всего текста в целом. Фигура выступает здесь как диаграмма развертывание мысли, как синтагматическое средство, способствующее ее быстрому и надежному пониманию. Ближе всего к такой трактовке фигуры подходит теория выдвижения.

В качестве созидательной силы при убеждении фигура участвует в принципе выдвижения, благодаря которому любое сообщение воспринимается быстрее и точнее [13]: наиболее важное в сообщении оказывается подчеркнуто, выделено, «выдвинуто» с помощью композиционных средств. Обычно выдвижение рассматривается в стилистике декодирования и применяется к анализу художественных текстов. Но принцип выдвижения не менее важен в любом жанре убеждающих речей, включая речи судебные и совещательные.

Отметим, что очень многие фигуры совпадают с композиционными приемами. Например, говорят об анафоре и анафорической композиции, кольце и кольцевой композиции. Некоторые фигуры прямо совпадают со схемами выдвижения, как, например, градация. Достаточно наглядно функцию выдвижения и вообще функцию когезии в тексте выполняет такая фигура, как регрессия, любимая, по мнению Квинталиана, греческими ораторами. Напомним, что регрессия (эпанод) – анонсирование каких-то пунктов последующего сообщения, которые затем даются в развернутом виде и каждый отдельно.

Многие термины композиции в классической риторике трактовались как фигуры. Все они были связаны с риторической анатомией, членением предмета анализа. Сюда относятся такие приемы, как рассмотрение разбираемого вопроса через систему альтернатив, что получило недавно признание в качестве метода коммуникативного менеджмента.  В частности, типичным приемом риторической анатомии является  последовательное отвержение всех альтернатив, что обычно сопровождается синтаксическим параллелизмом, гипофорами, регрессией, часто анафорами.  

Как бы то ни было, риторические фигуры организуют, структурируют текст, и этим способствуют вполне открытому акцентированию главных положений убеждающей речи. Фигуры выступают как удобная «упаковка» аргументов.   Разумеется, не все фигуры одинаково эффективны в отношении этой функции. Ведущая роль принадлежит здесь фигурам прибавления с симметричным расположениям повторяющихся элементов.

Другая сторона фигур также связана с их главным семиотическим свойством – иконизмом, но уже не по отношению к мысли, а по отношению к характеру протекания чувств говорящего  [14, с. 122-128]. Иконизм фигуры – особого рода, фигура выступает своеобразной синтаксической диаграммой протекания чувств: например, фигуры прибавления наглядно демонстрируют неизменность чувств говорящего. Повторы слов отражают «застревание» чувства. Такое построение речи возникает спонтанно у взволнованных людей, но может быть усиленно или имитировано в речи искусного оратора. С помощью анализа фигур можно даже диагностировать искренность оратора. Скажем, если оратор использует фигуры разрыва, которые в спонтанно речи соответствуют колебаниям, а постулирует уверенность, это может свидельствовать о неискренности говорящего.

Таким образом, фигура в качестве диаграммы обнаруживает эмоциональный нерв речи и этим работает на востребованное риторикой качество – ясность. Ясность речи поддерживается и архитектонической функцией фигур. Все это позволяет рассмтаривать фигуры как средства убеждения.

 

Убеждение с помощью тропов.

Тропы также традиционно числись в арсенале риторики. Их функций в области убеждающей речи тоже можно насчитать две: первая – создание наглядности, вторая – креативность, способствующая углублению предмета речи.

Уже у Аристотеля можно усмотреть различение этих функций, хотя он склонен поглощать их в представлении о наглядности. Однако, перечислив ряд удачных метафор, придающих речи наглядность, он переходит к примерам, обнаруживающим изящество или остроумие (asteion), когда сопоставляются предметы, сходство которых увидеть трудно. Такое сопоставление креативно, оно позволяет заметить нечто новое, так что разум восклицает: «Как это верно! А я ошибался» [15, с. 146]. Сегодня эти различия очень хорошо заметны в научном дискурсе, где, с одной стороны, применяются чисто иллюстративные метафоры, делающие описание наглядным («пролить на что-либо свет», «в плоскости чего-либо), с другой стороны – собственно научные метафоры-модели, дающие новый взгляд на предмет (валентность в синтаксисе).

Что касается собственно наглядности, то в современной науке четко закрепилось  представление о тропе как изобразительном средстве,   изобразительность которого достигается  благодаря взаимному наложению двух денотатов, как это была показано еще в модели тропа Потебни  –   Харциева [16]: общая часть двух представлений, активизируемых тропом, выступает для реципиента речи с особой наглядностью. В.И. Харциев называет эту часть искомым комплексом Х. Скажем, сравнение учения со светом актуализирует общую часть представлений об учении и свете – делать нечто видимым. Сегодня изображение  тропа в виде двух кругов Эйлера, имеющих общую зону, служит геометрической моделью его семиотического механизма. Он универсален, отнюдь не ограничен зоной художественной литературы. К наглядным метафорам прибегают, в частности, в судебных речах или научных дискуссиях, не считая, разумеется, саму метафору доказательством как таковым.   

Креативная роль тропов состоит в их способности  обновления мысли, создания новой идеи. Неслучайно, тропами, а не фигурами заинтересовалась когнитивистика. Именно благодаря этому свойству с помощью тропов можно манипулировать общественным сознанием. Троп порождает  сдвиг в денотативном содержании знака, порождая так называемое референциональное манипулирование, свойственное политическому дискурсу [17, с. 173]. Но благодаря этому же свойству с помощью тропов можно строить продуктивные модели, что всецело оправдало себя в научной метафоре. Интерес к последней вырос во второй половине двадцатого века, до этого со времен просветителей считалась, что метафора непригодна для строго научного мышления, которому потребны доказательства, а не аналогии. Однако в современной науке метафора зарекомендовала себя как продуктивная модель, высвечивающая новые стороны в предмете речи и тем осуществляя, в частности, и персуазивную функцию. Такова, скажем модель поля в лингвистике.  

Для простоты рассуждения мы все время говорим именно о метафоре, как о типичном тропе. В других видах тропа наблюдаются те же свойства, но осложненные различной  спецификой. Так, иллюстративность, наглядность метонимии, особенно синекдохи,  носит очень специфический характер и близка к категории прототипичности, заинтересовавшей лингвистов после работ Э. Рош.  Семантические прототипы наиболее наглядно демонстрируют свойство всего класса и используются в убеждающих речах, о чем писал еще Аристотель, называя их парадигмами. Креативные возможности метонимии выражены слабее. Ирония и перифраз также имеют свою специфику, последний очень активно используется в референциональном манипулировании в политическом  дискурсе. Но в самом общем виде тропы, как и фигуры, используются в убеждающей речи, усиливая ее ясность и тем укрепляя доказательность.

В целом можно заключить, что убеждающие функции тропов и фигур достаточно близки: они сопровождают аргументы, делая их тем или иным образом более наглядными. Манипулятивные же свойства фигур и тропов существенно различны, как различны и последствия манипулирования с помощью фигур и манипулирования с помощью тропов для экологии языка и культуры. Именно манипулирование с помощью тропов обладает наиболее разрушительной контркультурной силой, порождая в конечном итоге оскудение языка.     

 

Перспектива изучения фигур и тропов в свете сказанного.

В свете сказанного в  изучении фигур перспективно изучение их симметрии и связь с эвритмией. Античная теория периода или «соединения слов» осталась самой неразработанной частью риторики.  В наше время представления об информационной природе текста стимулировали изучение синтактических построений как схем, позволяющих с помощью механизма предсказуемости успешно декодировать текст. Однако эвритмическая. «горгианская» сторона осталась мало изученной. Ведь даже обычная эвфония как фонетическое явление сегодня не имеет адекватных описаний.

Перспективы изучения тропов видятся  в том, чтобы научиться отделять манипулятивные приемы с помощью тропов от использования их изобразительной и креативной сторон. В этом ключе, кстати,  написана недавно защищенная диссертация [18].

Особенно же перспективным представляется монографическое описание того или иного тропа или фигуры в диахронии.  Такое своеобразное CV для фигур и тропов покажет нам, в частности, их возможности в области убеждения, манипулирования, создания высоких художественных образцов.

 

Литература 

  1. Беляева И.В. Феномен речевой манипуляции: лингвоюридические аспекты. Ростов-на-Дону, 2008.

  2. Завьялова О.Н. Речевое (языковое) манипулирование // Культура русской речи. Энциклопедический словарь-справочник. М., 2003. С.566-570.

  3. Вайнрих Х. Лингвистика лжи // Язык и моделирование социального взаимодействия. М., 1987.

  4. Болинджер Д. Истина – проблема лингвистическая // Язык и моделирование социального взаимодействия. М., 1987.

  5. Михальская А.К. Русский Сократ: Лекции по сравнительно-исторической риторике. М., 1996.

  6. Панов М.И.  Горгий из Леонтин // Эффективная коммуникация: история, теория, практика. М., 2005. С.28-37.

  7. Зелинский Ф.Ф. Из жизни идей. М., 1995. Т. 2.

  8. Брунов Н.И. Очерки по истории архитектуры. М.-Л., 1935. Т. 2.

  9. Лассан Э. Дискурс власти и инакомыслия в СССР: когнитивно-риторический анализ. Вильнюс. 1995.

  10. Хазагеров Г.Г.Система убеждающей речи как гомеостаз: ораторика, гомилетика, дидактика, символика //Социологический журнал, 2001, № 3. С. 5-28.

  11. Хазагеров Г.Г. «О образех»: Иоанн, Хировоск, Трифон // Известия РАН, сер. «Литература и язык», 1994, № 1.

  12. Хазагеров Г.Г. «Такожде и ты, человече…» Антаподозис: нейролингвистический и социокультурный аспекты // Человек, 1998, №1.

  13. Арнольд И.В. Стилистика декордирирования. В ее кн.: Семантика. Стилистика. Интертекстуальность. СПб, 1999.

  14. Хазагеров Т.Г., Ширина Л.С. Общая риторика. Курс лекций. Ростов-на-Дону, 1999. иконизм

  15. Аристотель Риторика //Античные риторики. М., 1978.

  16. Харциев В.И. Элементарные формы поэзии// Вопросы теории и психологии творчества. Вып. 2. Харьков, 1907, т,1.

  17. Шейгал Е.И. Семиотика политического дискурса. М., 2004.

  18. Лобас П.П. Тропика, синонимика, топика как средства убеждения и манипулирования (на материале текстов общественно-политической тематики). Автореф. дисс. … канд. фиол. наук. Ростов-на-Дону, 2011.