Прагматика, речевое воздействие

Риторические фигуры: три аспекта «отклонения от обычного выражения» и перспективы изучения теории фигур

Рейтинг:  5 / 5

Звезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активна
 

Предварительные соображения.

«Война за риторическое наследство», ведущаяся прямо и косвенно (отражаясь в курсах риторики и в экспансии риторической терминологии), на верхнем уровне рефлексии упирается в вопрос о том, зачем нам вообще нужны риторические знания, а в наиболее конкретном проявлении – в отношение к теории фигур, самой весомой части этого наследства.

В ответе на вопрос «зачем», который, к сожалению, редко ставится со всей определенностью, наиболее разумным представляется различение трех подходов. Первый, филологический, предполагает изучение риторических и метариторических текстов в целях постижения духовной культуры того или иного народа в ту или иную эпоху.  Второй, лингвистический, предполагает изучение панхроничных и транскультурных («вечных») категорий риторики с целью использования их в порождении самых разных текстов. Третий, проективный, предполагает использование риторических практик в культурных проектах, цель которых  - окультуривание общественного дискурса. Предлагаемая трихотомия восходит к представлениям Аристотеля о философских знаниях. Филологическому подходу соответствует знание «ради самого знания». Лингвистическому – знание «ради творчества», понимаемого в самом широком смысле слова. Это знания, полезные для порождения ораторских, терапевтических и любых других текстов, включая и поэтические. Проективному подходу соответствует знание «ради деятельности».

Контрпродуктивно не только смешение филологического и лингвистического подходов, первый из которых нацелен на поиск специфического, а второй – инвариантного, но и лингвистического и проективного подходов, первый из которых объективен, а второй связан с идеологическими приоритетами.

Что касается теории фигур, то и здесь мы сталкиваемся с неким тормозящим ее изучение синкретизмом подходов, вращающихся вокруг истолкования древней формулы «отклонение от обычного выражения». В настоящей статье делается попытка исчерпать возможные интерпретации этой формулы, с тем чтобы в рамках каждой из интерпретаций рассмотреть номенклатурный состав фигур и обозначить те возможности изучения теории фигур, которые открывает каждая такая интерпретация, если только  последовательно ее придерживаться. Забегая вперед, отметим, что вводимые в статье три взгляда на фигуру не укладываются точно в филологический, лингвистический и проективный подход к риторическим знаниям, но одному пониманию фигуры явно соответствует филологический или проективный подходы, в то время как двум другим – лингвистический.

Исходная формула – «отклонение от обычного способа выражения» - исторически служила и во многом служит до сих пор ориентиром при выделении фигур, однако в пределах этой формулы допускаются и часто не осознаются совершенно различные толкования «необычности» [1]. Именно это обстоятельство, как будет показано ниже,  создает два главных затруднения в освоении понятийного и терминологического наследия теории фигур.

Первое затруднение состоит в отсутствии ясного представления о том, как отделить в фигуре культурно-историческое от инвариантного (транскультурного и панхроничного). Второе связано с отсутствием удовлетворительного метаязыка, пригодного  для описания фигур, функционирующих в разных культурах. С первым затруднением связаны актуальные вопросы о том, какие фигуры включать в современные учебники риторики, какого рода фигуры вообще должна изучать современная риторика, могут ли и каким образом воспользоваться теорией фигур другие дисциплины (стилистика, литературоведение, лингвокультурология и др.), насколько теория фигур интересна с позиций прагматики речи, приложима ли она, скажем, к рекламе, психотерапии и т.п. Со вторым затруднением связан без преувеличения мучительный вопрос о лексикографическом описании фигур.

Исчисление интерпретаций будет проводиться на основе семиотического подхода, что даст три взгляда на феномен фигуры (мы рассматриваем фигуры в самом широком смысле, включая сюда и тропы). Каждому такому взгляду, во-первых, соответствует свой список фигур, во-вторых, что важнее, свое выделение центральных и периферийных явлений в мире фигур и, в-третьих, что является для нас самым важным, наиболее адекватная стратегия современного применения теории фигур.  

«Отклонение от обычного выражения», во-первых,  может касаться конвенциональной стороны знаков, т.е. рассматриваться вне проблемы мотивированности знаков. Тогда речь идет об отклонениях от принятых грамматических норм и, соответственно, о создании норм риторических. Это наиболее магистральный путь риторики, при котором фигуративная речь противопоставляется обычной нормативной речи. При этом  солецизмы и фигуры образуют некую пару о которой еще Квинтилиан высказывался в том смысле, что фигура отличается от ошибки тем, что опирается на известный прецедент [2]. Сегодня такой подход воспринимается как «игра с нормой», хорошо понятная современному лингвисту, знакомому с проблемой интенционального нарушения нормы [3]. Но исторически вернее и логически точнее было бы говорить не об игре с нормой, а об  игре аномалии и аналогии, поскольку момент аналогии, опоры на прецедент, также важен при таком понимании фигуры, что, впрочем, тоже не чуждо современному лингвисту, знакомому с понятием прецедентный текст [4].

Правомерность такого подхода наиболее наглядным образом проявляется в отношении грамматических фигур (грамматических тропов) и плеонастических выражений. Скажем, риторический вопрос, основан на «неправильном» использовании вопросительной формы, так как не предполагает ответа. В то же время прецедент риторического вопроса как особого приема настолько известен, что может даже служить иллюстрацией риторической фигуры вообще. Иллеизм, то есть дублирование местоимения именем, до сих пор рассматривается и как речевая ошибка, и как фигура речи. И в случае с риторическим вопросом, и в случае с иллеизмом, имеется нормативная нефигуриративная форма речи, когда утверждение дается без привлечения вопросительной формы, а местоимение не дублирует имени. Подчеркнем еще раз, что важна не только аномалия, но и аналогия – прецедент, что и делает списки фигур принципиально открытыми и культурно обусловленными. Как будет показано ниже, на периферии античной системы фигур находились явления, для которых трудно найти «нулевую», неананомальную форму, но которые также опирались на прецедент. Многие из этих явлений сегодня толкуются не как фигуры, а как жанры или речевые стратегии.  

 «Отклонение от обычного выражения», во-вторых,   может основываться на мотивированном использовании знаков. Использование мотивированного знака (чаще всего иконического) так же маркировано, «необычно», как и отклонение от нормы, с которым оно может совпадать или  не совпадать.  Чтобы пояснить эту мысль, обратимся к феномену ономатопеи. Само по себе звукоподражательное слово, будь то междометие или слово знаменательное, не является отклонением от нормативного словоупотребления.   Его необычность другого рода. Она состоит в том, что на фоне обычных чисто конвенциональных знаков встречается знак мотивированный.

Наличием первого и второго подхода к фигурам соответствуют противоречивые высказывания о фигурах: с одной стороны, фигура понимается как нечто нарочитое (следствие первого подхода), с другой, напротив, наиболее естественна и потому незаметна (следствие второго подхода) [5]. 

Второй подход реализовывался главным образом в отношении тропов, что привело к созданию исчислимого списка последних. В пределе этот список свелся к оппозиции метафоры и  метонимии как фундаментальных свойств языкового мышления, что достигло своего апогея в известной работе Якобсона [6]. Истоком исчислимости становятся  типы мотивировок, что на верхнем уровне классификации приводит к двум исходным видам мотивированных знаков – иконам (сходство) и симптомам («естественная» связь, или, в удачной формулировке Карцевского, – «смежность»). В то же время собственно фигуры изучались главным образом с позиции первого подхода, который, вполне естественно, не приводит к закрытому списку фигур, что заложено в самом принципе конвенциональности [7]. Но это не означает, что к большинству тропов  не применим первый подход, а к фигурам нельзя подойти как к мотивированным знакам. Непродуктивная для целого ряда современных филологических дисциплин асимметрия в описании тропов и фигур (в узком смысле слова) может быть преодолена. На эту асимметрию указывает М.Л. Гаспаров, ставя вопрос о необходимости освоения теории фигур современной наукой: «Когда недостатки риторической системы тропов и фигур стали ясны, то европейская словесность отвернулась от теории фигур, лишь система тропов отчасти продолжала держаться, опираясь то на логику, то на психологию. Однако, отказавшись от этой системы понятий, современная стилистика ничем ее не заменила и не перестает от этого страдать. Поэтому все более ощутимой задачей сегодняшней филологии становится пересмотр и реконструкция этого аппарата античной стилистики на основе современного научного языкознания» [8]. 

Подход к тропам как к отклонению от нормы, а отнюдь не мотивированным знакам легко обнаруживается  в самой этимологии слова «троп»[9], а также в древних (античных и средневековых) списках тропов, носящих  практически открытый характер, несмотря на наивные попытки свести их число к двадцати семи [10]. При таком подходе «тропос» противопоставлялся «кириологии», т.е. нормативной, «неуклоненной» речи (ср. современное «фигуральное выражение» в значении «троп», обнаруживающее скрытое родство тропа и фигуры) [11]. Прецедентные примеры играли в жизни тропов ту же роль, что и в жизни фигур: они кочевали из трактата в трактат и служили основанием для выделения нового тропа даже в том случае, когда логически (с точки зрения типа мотивации) новый троп был видом старого. Например, прозопопея, т.е. олицетворение, фигурировала в списке тропов наряду с метафорой и т.п.[12]). Ставшими школьными дифференциальные признаки тропов практически не фигурируют в древних трактатах. Сама номенклатура тропов в несколько раз превосходит современную.

Более того, и в наши дни можно обнаружить рефлексы старого («аномального»)  подхода к тропу. Так, новейшие («антиаристотлевские») определения метафоры подчеркивают в ней не столько момент сходства (мотив), сколько противоречия микро- и макроконтекстов [13]. Заметим в скобках, что если Аристотелево определение метафоры как свернутого сравнения и выявляло ее свойства как мотивированного знака, то в древних определениях синекдохи или метонимии тема мотивировки либо отсутствовала вовсе, как это было в греческих трактах вплоть до достаточно позднего времени, либо присутствовала нерегулярно, как в латинских трактатах [14]. Тем самым непоследовательность в применении двух обозначенных нами подходов существовала всегда. С другой стороны, фигура может рассматриваться как иконический знак, и при этом список фигур оказывается замкнутым, как и список тропов [15]. 

При последовательном разделении подходов окажется, что одна и та же фигура может быть рассмотрена и как аномалия, и как мотивированный знак, но есть фигуры, подходящие только под одно из определений: немотивированные аномалии и мотивированные неаномалии.

Строго говоря, характер оппозиции «аномального» и «мотивированного» подходов зависит от широты понимания первого из них. Если в «аномальном» подходе акцент делать именно на аномалии, т.е. если предполагать, что у фигуры всегда есть «нулевая», нормативная реализация, оппозиция подходов видится как эквиполентная. Но в этом случае за бортом окажутся некоторые фигуры, для которых «нулевую» форму указать сложно, и, как это ни парадоксально, большинство из тех явлений, которые в древности попадали в список тропов, а сегодня выглядели бы как жанры или речевые стратегии (подробнее о них ниже). Если же под «аномальный» подход подвести все исторически выделенные на почве закрепленного прецедента фигуры, оппозиция подходов примет привативный характер, где «мотивированный» подход будет маркированным членом оппозиции. Это означает, что любую фигуру может рассмотреть в рамках первого подхода, но лишь некоторые из них – в рамках второго. Поскольку наша задача не логические игры с описаниями фигуры, а поиски оптимального пути, который позволил бы нам развести историко-филологическое и панхронично-прагматическое описание фигур, мы будем понимать «аномальный» подход в самом широком смысле.

В рамках первого подхода филологу не следует страшиться ни обилия фигур, ни изменчивости их классификаций. Каждая фигура с ее дефиницией и иллюстрацией (парадигмой) – ключ к пониманию исследуемой духовной культуры той или иной эпохи. В рамках второго подхода следует искать прозрачную и замкнутую классификацию фигур с описанием их психологического, точнее нейролингвистического, механизма. При этом надо иметь в виду, что только второй подход способен дать метаязык для описания фигур вообще. Этот метаязык должен быть максимально, насколько это только возможно корректен по отношению к исторической терминологии, а кроме того, он должен уметь описывать те явления, которые не являются фигурами с точки зрения мотивированности знаков. Иными словами, в рамках второго подхода должен быть построен метаязык, с помощью которого можно составить исторический словарь фигур. 

Логически, однако,  двумя выделенными подходами понятие «отклонение от обычного выражения» не исчерпывается.

Итак, «отклонение от обычного выражения», в-третьих,  может заключаться не в интенциональном нарушении нормы и/или следованию известному образцу (необычность в сфере прагматики), не в подключении вторичной мотивировки (необычность в сфере семантики), но в симметрии единиц плана выражения как таковых (необычность в сфере синтагматики). Например, исоколон (равенство отдельных частей высказывания) может быть определен не через отклонение от какой-то нормативной реализации и не через мотивацию (с которой он реально не связан, кроме отдельных случаев, когда равенство колонов выступает как знак-диаграмма). От обычного (среднестатистического) выражения исоколон отличается прежде всего повышенной симметрией. Исключительно на явлении графической симметрии основан палиндром (чтение слева направо и справа налево совпадает), что отличает его от так называемых «фигурных стихов», в которых графика иконична содержанию. Отметим, что в связи с ростом удельного веса письменной формы речи и распространением компьютерной графики симметричные графические фигуры становятся продуктивными и выходят за пределы зафиксированных в риториках случаев[16].

Достаточность симметрии для понимания «необычности» и выделения большой группы фигур оказывается не просто данью логической полноте. Такой взгляд на фигуры восходит к  доаристотелевым временам, а именно  к горгианской традиции. Как известно, «отцу фигур» Горгию приписываются три «горгианские» фигуры – исоколон, омойотелевтон и антитеза,  – основанные именно на симметрии. Характерно, что сама концепция убеждающей речи у софиста Горгия связана не с разъяснением, а с услаждением, очаровыванием слушающего, а риторические фигуры уподоблены им жестам в танце [17]. Здесь таится одна из потенций риторических фигур, периферийная для Аристотелевой риторической традиции с последовательной ориентацией на убеждение через разъяснение, но  существенная для манипулятивных технологий с их ставкой на гипнотическое воздействие. 

Это качественно отличается от подхода к фигуре как к мотивированному знаку. Предваряя подробное рассмотрение такого подхода отметим, что тропы и фигуры как мотивированные знаки связаны с категорией изобразительности. Изоморфизм плана выражения и плана содержания усиливает ясность речи, влияет на скорость ее декодирования. Убедительность достигается через гармонию формы и содержания. Симметрия же включает другие механизмы:  убедительность достигается через гармонию формы как таковой. Если это и периферийно для риторики, то, во всяком случае, представляет особый интерес для поэтики.

Разумеется, проявление симметрии может сопутствовать тем фигурам, которые могут быть проинтерпретированы не только как чистая игра с формой, но и как игра с мотивировкой и даже как игра с нормой, не говоря уже о том, что к симметричным фигурам вполне может быть приложимо понятие аналогии, закрепленной в культурной традиции.  Так, на симметрии основан целый ряд известных фигур прибавления таких, как анафора, эпифора и др. В этих фигурах легко усматривается иконизм, например, кольцо иконически передает идею замкнутости. Большинство этих фигур может быть интерпретировано как отклонение от нормы, хотя бы потому что норма предполагает расподобление повторяющихся элементов. К тому же все они связаны с культурной традицией, с модой.

Данный синтагматический подход, на наш взгляд заслуживает отдельного рассмотрения, во-первых, исходя из соображений логической полноты, во-вторых, потому что имеются фигуры, наиболее интересные свойства которых раскрываются только в рамках этого подхода, в частности, так называемое риторическое равновесие (чередование длинных и кратких отрезков речи) или такие «игровые» фигуры, как палиндром или логогриф,  в-третьих, экспликация этого подхода позволяет устранить путаницу, возникшую в связи с понятиями эвфонии. В определении благозвучия постоянно сталкиваются три аспекта: противостояние неблагозвучию, какофонии (заведомому нарушению фонетических норм, иногда сюда относят также фигуру какэмфатон[18]), гармония формы и содержания (ряд фонетических явлений, связанных с мотивированными знаками: ономатопея, звуковая диаграмма, звуковой символизм) и синтагматика, сочетаемость знаков сама по себе. Причем последний, заслуживающий особого рассмотрения аспект обычно затушевывается.

В связи с последним обстоятельством (затушевыванием чисто ситагматического аспекта, смешением его с другими аспектами) возникает еще один стимул для изолированного рассмотрения в теории фигур явлений чистой симметрии. Именно здесь мы обнаруживаем явления, не названные античной риторикой, вообще не имеющие закрепленного наименования и, наконец, просто не поименованные. Выше уже говорилось о продуктивности графических фигур. Даже обыкновенная парцелляция не входила в древние перечни и стала беспрецедентным случаем введением новой фигуры в XX  (мы сейчас не имеем в виду «открытий», основанных на незнании античных фигур) [19]. Новая парцелляция прекрасно дополнила древний тмезис именно потому, что в основе ее выделения лежала точка  и многоточие как регулярно используемые и хорошо отрефлексированные знаки препинания. Точка вызвала к жизни и саму парцелляцию и ее осмысление. Но парцелляция - типичная фигура, основанная на иконизме, а многие современные графические фигуры основаны на симметрии. Развитие письменной формы речи стимулирует культурное освоение и терминологическое закрепление новых фигур.

Таким образом, фигуры можно рассматривать как «аномалии-аналогии», и это рассмотрение продуктивно для филологического и проективного подходов, но, по-видимому,   бесперспективно для лингвистического подхода. Далее, фигуры можно рассматривать как мотивированные знаки, и это перспективно для лингвистического подхода, но мало перспективно для филологического (оно оправдано только там и поскольку  мотивировка была специальным предметом рефлексии) и совершенно нерелевантно для проективного. Фигуры можно рассматривать также как проявления чистой симметрии, что является наименее разработанной темой и интересно прежде всего с лингвистической точки зрения.      

В заключение вводной части процитируем некоторые древние определения фигуры, собранные в известном издании «Античные теории языка и стиля» и корреспондирующие с нашими рассуждениями:

«уклонение в мысли и выражении от присущей им природы»;

«изменение выражения из обычного в более сильное на основе какой-нибудь аналогии»;

«изменение, ведущее к услаждению слуха» [20].

 

Фигура как аномалия и аналогия. Фигура и солецизм. Фигура и жанр. Фигура и фрейм.

Первый из выделенных нами подходов существует в парадигме «кириология – солецизм – фигура», которой соответствуют два противопоставления: «кириология – отклонение  (солецизм или фигура)» и «солецизм – фигура». Первое противопоставление, актуализирующее момент аномалии, стимулирует стилистическое мышление в духе Ш. Балли, так как речь идет о выборе правильного варианта из синонимичных конструкций. Второе противопоставление, актуализирующее момент аналогии, обусловливает прецедентное, или хрестоматийное, парадигмальное мышление в духе нормативной риторики и нормативной поэтики. И стилистическое, и нормативно-риторическое мышление могут реализоваться в двух планах: в чисто историко-филологическом исследовании  и в лингводидактической деятельности, т.е. либо в целях постижения культуры через язык (включая и современную нам культуру), либо в целях воздействия на языковую и культурную ситуацию (проективный подход). Отметим, что синкретизм названных подходов не приносит пользу ни риторике, ни стилистике.

Для ряда фигур исходная парадигма ущербна и может быть описана как «кириология – фигура». Отсутствие солецизма изменяет  статус кириологии как нулевого знака, выводит ее, а с нею и фигуру из плоскости грамматики в плоскость типологии текста (примеры фигур  с ущербной парадигмой и обоснование их «фигурности» см. ниже). Фигуры с полной парадигмой мы будем рассматривать в рамках анализируемого подхода как центральное явление, а фигуры с ущербной парадигмой  –  как периферийное.

Фигуры с полной парадигмой через грамматику и аномалию связаны с особенностями конкретного языка, а через аналогию с культурными предпочтениями. Такие фигуры представляют интерес как с узко лингвистической (в плане грамматической стилистики и истории языка), так и с филологической и культурологической точек зрения. Фигуры с ущербной парадигмой в сегодняшней терминологии могут быть названы речевыми жанрами и речевыми стратегиями. Они представляют собой главным образом интерес для лингвокультурологии и поэтики, но также и для общей теории дискурса.

Момент аномалии и связанного с ней выбора вариантных форм делают фигуры, так сказать, неизбежным объектом стилистики. Момент аналогии, напрямую связанный с предпочтениями данной культуры с ее «школьными» авторами и хрестоматийными примерами, делает фигуры неотъемлемой частью филологии и стимулирует интерес к ним с «культуртрегерских» позиций. Момент аналогии также связан с жанровым мышлением, поскольку жанр задается и поддерживается удачными прецедентами. Ведь при культурно-историческом взгляде на жанр как исторически сложившееся единство формы и содержания как раз и выявляется прецедентная природа жанра.

 Попытаемся охарактеризовать номенклатурный состав фигур, выделяемых при первом подходе. Разумеется, из самой специфики анализируемого подхода вытекает открытость списка фигур и его зависимость от культурной парадигмы. В этом смысле чрезвычайно характерным является определение фигуры, данное в работе Е.В. Маркасовой, молодого автора, наиболее последовательно воплощающего данный подход: «Фигура речи – нетрансформируемая модель соединения исторически изменчивых элементов в рамках слова, словосочетания, предложения, обладающая жанровой привязанностью, имеющая психологическую природу» [21]. Лишь последний признак в этом определении является данью современным прагматически ориентированным представлениям о фигурах, все же определение в целом явно принадлежит анализируемому подходу. И все же можно выделить некоторые инварианты для европейской риторики, вытекающие хотя бы из того обстоятельства, что вся европейская риторическая традиция так или иначе восходит к общему греко-римскому фундаменту.

Ядром фигур можно считать явление метаплазма, распространяемого с чисто фонетических явлений внутри слова (протезис, эпентезис, пропаралепсис, аферезис, синкопа, апокопа, систола, диэрезис  и т.п.) на явления синтаксические (фигуры прибавления, убавления и изменения). Удобное положение метаплазма, задающего рамки для классификаций обусловлено тем, что, если фигура есть отклонение от нормы, дифференциацию этих отклонений можно строить на том, что происходит с исходным (нулевым) вариантом. Чисто теоретически этот вариант можно удлинять, сокращать или совершать в нем перестановки.

Г. Лаусберг, автор капитального труда, в котором прослеживается история фигур, отмечает, что традиционно каждый вид метаплазма был соотнесен с соответствующим варваризмом [22] (сравним в нашей терминологии оппозицию «солецизм – фигура»). Использование фонетического метаплазма могло оцениваться также как поэтическая вольность, то есть отклонения, разрешенные в поэтическом языке. В категории «поэтическая вольность» особенно ярко проявляется нормативно-прецедентное мышление и связь нормативной риторики (теории прозы) с нормативной поэтикой (теорией стиха).

С выходом метаплазма на синтаксический уровень вопрос о нулевой, исходной форме (кириологии) затемняется или, лучше сказать, обнаруживает еще большую зависимость от культурно-эстетических предпочтений.  Если в случае инверсии норма задается прямым порядком слов, то в случае эллипсиса или повтора определить нулевую форму не так-то легко. Так, например, фигурой является и зевгма (протозевгма, гипозевгма, месозевгма) и гиперзевгма. Первая основана на том, что в сложносочиненных предложениях опускаются второе, третье и т.д. сказуемые, вторая, напротив, на том,  что сказуемые всякий раз называются.  

В области тропа центрально-периферийные отношения задаются прежде всего противопоставлением обычных тропов  тропам вынужденным. Если есть обычный знак, но мы заменяем его другим словом, прибегаем к иносказанию (буквально к аллегории, к говорению «по-другому»), то перед нами явление центральное. Возможно, первоначальное значение термина «аллегория», безусловно, далекое  от средневекового толкования, и означало констатацию того факта, что речь вполне добровольно «уклоняется» от обычной формы [23]. Иной случай описывался терминами «катахреза» и «ономатопея» (первоначально понимаемая как троп и не связанная исключительно со звукоподражанием). Если знак отсутствует, мы его либо заимствуем (термин «катахреза» образован от глагола «занимать»[24]), либо сочиняем заново («творим имя» - буквально совершаем «ономатопею», ср. славянское «имятворение»). 

Будучи вынужденным тропом, катахреза, однако, тоже обнаруживает (в иных случаях) связь с аномалией, так как заимствование может привести к противоречию с обычным употреблением. Например, позаимствовав слово «доска» для обозначения плоского предмета в выражении «медная дощечка» мы приходим к этимологическому противоречию, так как слово «доска», по мнению автора рассуждения [25], этимологически связана с деревом, а не с медью (ср. современный словарный пример катахрезы: «красные чернила»). Периферийное место катахрезы в системе тропов впоследствии привело к терминологической путанице, крайним проявлением которой является определение катахрезы как «ломаной метафоры», «гиерболической метафоры» (в словаре О.С. Ахмановой), т.е. метафоры не только не вынужденной, но, напротив, изощренной, вычурной, что противоречит исходному понятию катахрезы. Даже в работе, специально посвященной катахрезе, утверждается, что «в широком смысле под катахрезой может пониматься всякое структурное образование, основанное на противоречии». При этом автор ошибочно замечает, что термин впервые использован Георгием Хировоском  [26].

Ономатопея еще меньше связана с аномалией. При создании нового слова, по мнению древних, надо было особенно позаботиться о его гармоничности, ведь слова, выдуманные Ономатотетом, творителем имен, были гармоничны. Именно поэтому рекомендуется прибегать здесь к звукоподражанию, т.е. к мотивированному знаку. В первых примерах ономатопеи наряду со звукоподражаниями даны и чистые неологизмы.  В результате термин «ономатопея» стал чем-то вроде катахрезы в современном значении слова: смысл термина пришел в противоречие с этимологией, что зачастую приводит к терминологической путанице, возникшей, в частности, при анализе славянского трактата «Об образах»[27]. Сужение значения термина «ономатопея» произошло на базе иллюстративных примеров (парадигм) [28].

Следующая ступень «периферийности» тропа чрезвычайно интересна для нас, потому что, как уже отмечалось выше, кириология и троп здесь приобретает статус типа текста, а найти момент аномалии чрезвычайно трудно. Речь идет о том, что мы обозначили как фигуры с  ущербной парадигмой 

В ряде случаев под тропами понимались  явления, которые мы сегодня отнесли бы к жанровым. Так, парабола (притча) рассматривалась в античной риторике как троп, а с появлением христианства риторика обогащается новым тропом – антаподозисом, то  есть притчей, сопровождаемой комментариями,  обычно пословными. Если притчу современный ученый еще может назвать развернутой метафорой, то антаподозису он, разумеется, откажет в  статусе тропа (недаром сам термин забыт). 

Далее, античная традиция относила к тропу такие явления,  как инигма (загадка) или паремия (пословица). Современный исследователь может подумать, что это связано с тем,  что  знакомые нам тропы – метафора и метонимия – активно используются в инигме и паремии и что древние авторы просто смешивали троп и  сложное построение, использующее троп. Но это не так. Показывая механизм  инигмы, Трифон упоминает и метафоры, и метонимии, на которых она основывается, и еще Аристотель говорил о родстве инигмы с метафорой [29]. Кроме того, инигма и паремия не единственные тропы-жанры, фигурирующие в списках. Так, наряду с параболой,  парадигмой (ср. средневековый exemplum, рассматриваемый Гуревичем как жанр[30]) и антаподозисом к тропам относится, например, хариентизм, то есть веселая, насмешливая речь. Последнее явление сегодня бы мы охарактеризовали  скорее как речевую манеру или стратегию. Между тропом-жанром  (тропом-стратегией) и тропом-переносом находятся различные виды иронических речей (ирония, сарказм, хлевазм, миктеризм, антифразис, астеизм), сегодня описывающиеся общим термином «ирония»  или «антифразис». Характерно, что сарказм отошел к терминологии литературоведения, астеизм занимает весьма периферийное место в сегодняшней стилистике,  а хлевазм и миктеризм прочно забыты.

Тропы-жанры периферийны потому, что кириология предстает здесь не как грамматически нейтральная, а как типологически нейтральная, жанрово немаркированная речь, «нулевой» жанр. Впрочем, слабый момент аномалии присутствует и здесь. Так, миктеризмом называют самоироничную речь, как бы сопровождаемую «хмыканьем» (откуда и этимология термина: славянский вариант  –  «похухнание»). Очевидно, что такая речь аномальна, как и сарказм – речь, произнесенная как бы с оскаливанием зубов, или литотес, когда говорящий напускает на себя вид простака и вместо «много», к примеру, произносит «не мало» (ср. современную судьбу термина «литота», обозначающего «художественное преуменьшение» и вытеснившего термин «мейозис» - «обратная гипербола»). Да и сама гипербола, хотя и уверенно относимая сегодня к тропам, явно тяготеет к речевой манере или даже жанру, при этом очевидно, что гиперболическая речь «аномальна».

Сближение тропа и жанра актуализирует (в сочетании с «образцовым» примером, сопровождающим определение тропа в трактатах) аллюзивную природу тропа, отсылку к культурной традиции, а также выявляет нормативную, школьную природу описываемого нами подхода к фигуре. Центр тяжести здесь перемещается с аномалии на аналогию.

Отметим, что современный взгляд на троп, далекий от такого подхода, размывающего границы тропа, тоже может почерпнуть здесь для себя нечто полезное. В самом деле, любой троп или даже фигура в узком смысле этого слова может быть рассмотрен как жанр, особенно в ситуации обучения. Легко, например, представить себе такие формулировки, как «Сочините словосочетание в жанре генитивной метафоры», «Придумайте текст в жанре градации» и т.п. Использование фигур в архитектонической функции, на которое обращают внимание современные исследователи, это и есть признание их как жанрообразующих элементов. Но наиболее интересен сегодня   был бы такой подход, при котором фигуры рассматривались бы не только как коммуникативные, но и как когнитивные жанры (стратегии). Нетрудно представить себе в качестве таких стратегий, например, климакс, антитезу или  хиазм.

Итак, центральные явления для фигур в широком смысле слова – это метаплазмы и невынужденные тропы (иносказания в точном смысле слова), периферийные явления – вынужденные тропы и фигуры-жанры. Последние мы рассмотрели в рамках псевдо-тропов, но сюда же относятся и многочисленные псевдо-фигуры античных классификаций. Это, во-первых, метаплазмы на уровне текста: всевозможные плеонастические (амплификация, коррекция) или, напротив, названия сокращения (брахиология), во-вторых, всевозможные донизисы и графии [31]. Во всех случаях периферия образует исторически изменчивый  и принципиально открытый шлейф фигур.

Рассмотрение фигур в рамках первого подхода может дать современной науке очень интересный материал как в историко-филологическом, так и в прикладном плане. В обоих случаях фигуры могут быть рассмотрены как своеобразные когнитивные фреймы. Исторически – это ключ к пониманию культур и эпох, практически – это ключ к построению хрестоматий, развивающих речемыслительную деятельность школьника и повышающих его социальную адаптивность в рамках своей национальной культуры. В этом смысле можно говорить о хрестоматии фигур как о культурном проекте. Известно ведь, какую роль играет риторика в культурном строительстве, в «окультуривании» дискурса.

Важно только не смешивать эти два случая. Если фигуры, скажем, изучаются в рамках классической филологии, ссылки на античные классификации и прецедентные тексты вполне естественны. Если же предметом филологического интереса является советская и после советская словесность, то надо опираться на советские и после советские прецедентные тексты и прецедентные метатексты. В советское время, например, культурно значимыми категориями были пропаганда и агитация, а место риторики занимало лекторское мастерство. С этой точки зрения правы те современные авторы, которые пишут «риторики без фигур», чувствуя неуместность реанимации терминов, неизвестных широкому кругу читателей, а в большинстве случаев и узкому кругу специалистов [32]. Однако эти авторы поступают непоследовательно, когда пытаются сохранить другие части риторики (инвенцию в первую очередь) и ссылаются на Аристотеля или Цицерона. К советскому красноречию имеют отношение не Аристотель и Квинтилиан, не Демосфен и Цицерон, а Ленин и Сталин, Вышинский и Луначарский, публицисты и «классики», а не риторы. Иное дело, если современный учебник по риторике пишется с целью возрождения риторической культуры, но тогда потребны не только инвенция с демонстрацией, но и элокуция, и обойтись без теории фигур здесь совершенно невозможно. Правда, в этом случае выбор фигур и авторитетов зависит от идеологических установок авторов, от того, каков их риторический идеал и культурный кругозор [33].    

И, наконец, совершенно особый случай – это использование фигур не в филологическом исследовании и не в культурном проекте, а в плане их прагматических возможностей. Но такое использование уже выходит за рамки первого подхода и требует отдельного рассмотрения.

 

Фигура как мотивированный знак. Возможность лексикографического описания фигур. Икона и симптом. Фигура и психотерапия.

Если фигура как аномалия зависит от культурного контекста и интересна прежде всего в социокультурном плане, то фигура как мотивированный знак панхронична, транснациональна и представляет интерес в нейролингвистическом плане.

Вопрос о панхронизме фигур возник в связи с выходом риторики из кризиса, длившегося с конца XVIII по вторую половину XX века. Главным фактором, обусловившим этот кризис, было распространение исторического мышления, впоследствии потесненного мышлением информационным, оперирующим такими категориями, как система и инвариант. До кризиса выживаемость теории фигур обеспечивалась авторитетом классического наследия. Однако в девятнадцатом веке интерес к национальной художественной словесности, к тому же ориентированной на обновление, оказался для теории фигур «раной не совместимой с жизнью». Теория фигур, а с нею и риторика приобрели статус мертвого языка, интересного лишь в историческом плане. Те сочинения о фигурах и тропах, на которые приходится опираться современному автору, если он хочет составить самостоятельное представление  о риторике, были изданы в главным образом в Германии, и их издание было продиктовано чисто  филологическим пафосом.

Но и при господстве литературоцентризма в  XIX в. (особенно ощутимого в России) в поле зрения филологов наряду с литературой попала и другая часть словесности – фольклор, понимаемый как ключ к тайнам народной души. Разумеется, фольклор изучался не под углом прагматики. Изучение его никак не предполагало порождения текстов, напротив, оно было нацелено на поиски первоисточников, праформ, архетипов.

Такая исследовательская парадигма, с одной  стороны, наносила ощутимый удар по риторике, а впоследствии и по дидактике: место хрестоматии заняло школьное литературоведение с его «вскрыванием» социальных и других причин создания литературных и фольклорных текстов. Тем самым размывалось понятие классики и под угрозой оказывалось обучение языку на образцовых примерах. Сегодняшняя «прожективная» риторика, попытка возродить риторическое образование – это реакция именно на историзм, заменивший дидактику.

Но с другой стороны, изучение фольклора и литературы  инициировало интерес к психологическому механизму тропа, а затем и фигуры. Особенно плодотворными оказались исследования психологической школы Потебни, где Потебня и Харциев предложили убедительную модель тропа, а Лысков [34] сделал первые шаги в трактовке фигуры как мотивированного знака. Вышедший из этой школы Горнфельд [35] написал для энциклопедии Брокгауза – Эфрона статью «Фигуры», до сих пор являющуюся едва ли не главным источником знаний о фигурах в отечественной науке. В понимании Горнфельда фигуры и тропы выступают как универсальные панхроничные образования.

Однако разбуженные историческим методом поиски праформ сохраняются в теории фигур второй половины XX в. в виде любопытных рефлексов. Так, в риторике группы m синекдоха трактуется как первотроп, а метафора изображается как двойное применение синекдохи (мысль скорее остроумная чем плодотворная). Даже Роман Якобсон, сделавший больше других для осмысления фундаментальных свойств тропа, находил в поэтике фольклора первофигуру, что вытекало из его представлений о  поэтической функции языка как о проекции оси селекции на ось комбинации [36]. Таким образом,  в виде прафигуры выступало опрокидывание парадигмы в синтагму, в самом деле, характерное для фольклорного, а сегодня для постмодернистского мышления.

Мысль о фигурах как о  мотивированных знаках вне зависимости от генезиса фигур окончательно сложилась в XX в. на базе представлений о знаке Ч. Пирса и, главным образом, на базе представлений об иконизме, интерес к которому сильно возрос в последней трети прошлого века.

В двадцатом веке мир тропов оказался замкнут, исчислен и свелся к метафоре, основанной на сходстве, и метонимии, основанной на смежности. При этом сходство корреспондирует с иконизмом, а иногда и рассматривается как последний, а смежность – с тем видом мотивированного знака, который называется индексом, или симптомом, и о котором речь пойдет ниже. Показательно, что современные представления о сходстве и смежности стали школьными и настолько устойчивыми, что заслонили собой для большинства филологов историю классификаций этих тропов. Современная бинарная оппозиция, в рамках которой описаны тропы никак не вычитывается из древних классификаций, где вообще трудно найти внятное описание тропов смежности и где фигурируют такие маргинальные явления, как «таинственный» металепсис [37]. Современное представление о тропе в полном смысле этого слова не исторично, зато схватывает сущностные стороны этого явления и позволяет описать его закрытым списком терминов.

Попытки закрыть список фигур, абстрагируясь от исторически сложившихся определений,  также были предприняты во второй половине двадцатого века. Зачастую эти попытки основывались на внешних признаках, что даже декларировалось в одной из англоязычных работ [38]. Часто классификация фигур  инициировалась задачей разграничения фигур и тропов и отражала следы этого разграничения. Таково, например, представление о тропах, как о парадигматических, а фигурах – как о синтагматических средствах, развиваемое в рамках стилистики Ю.М.  Скребневым [39].

Наиболее масштабная попытка классифицировать фигуры при сохранении  «аномального» подхода к ним характерна для льежской группы. С нашей точки зрения, успешной может быть либо универсальная классификация, основанная на подходе к фигуре как к мотивированному знаку (как это сделано для тропов), либо культурно-значимая классификация, опирающаяся на авторитет ее автора и адекватность своему времени, но это уже подход к фигуре, описанный нами выше. Недооценка фактора культурной значимости, становящегося решающим, как только мы покидаем почву семиотически прозрачных отношений мотивации, как это сделано для тропов, свойственна многим современным классификациям, начиная с классификации Королькова, отраженной в БСЭ [40]. Выражаясь, быть может, слишком прямолинейно, можно сказать, что современный автор не может позволить себе ни того же, что Квинтилиан с его логически нечеткой классификацией фигур, ни того же, что Цицерон с его отрицанием необходимости классифицировать фигуры вообще. Поэтому приходится делать выбор между историческим подходом, ориентированным на интерпретацию авторитетной для своего времени традицией, и лингвистическим подходом, ориентированным на прозрачное и замкнутое описание фигур. С нашей, подчеркиваю, точки зрения, последнее невозможно при понимании фигуры как аномалии-аналогии и возможно при понимании ее как мотивированного знака.    

Особо следует сказать о классификации Ц. Тодорова, построенной на семиотически выделенных отношениях и наиболее близкой к представлениям о фигуре как о мотивированном знаке, хотя само это представление не акцентируется [41]. И все думается, что можно согласиться с критическим замечанием Авеличева, высказанным по поводу этой классификации [42].

Из последних сильных работ можно отметить работу И.В. Пекарской, которая рассматривает фигуру как проявление контаминации (предварительно оговорив собственное понимание последней) [43].  Явление контаминация привлекательно по двум причинам, к сожалению, противоречащим одна другой: с одной стороны, контаминация связана, хотя и нерегулярным образом с мотивацией, с другой – это очень распространенное сегодня явление. В результате описать  все фигуры в терминах контаминации все равно не удается (автор и не ставит такой цели, хотя и «переписывает» в этих терминах тропы), но и дать специфическую для нашего времени  классификацию фигур-аномалий  тоже не удается (такая цель тоже не ставится).

Последовательная попытка описать фигуру как иконический знак предпринята в отечественной лингвистике Т.Г. Хазагеровым и его учениками, включая автора настоящей статьи [44]. Эти идеи вызревали в рамках так называемой экспрессивной стилистики, где фигуры и тропы понимались как элементы экспрессивного субкода – специальные средства усиления изобразительности и выразительности речи. Это позволило приписать каждой фигуре свои изобразительные функции и описать фигуры закрытым списком. Фигура в этой интерпретации предстает как иконический знак-диаграмма, передающий эмоциональный настрой говорящего (стабильность или нестабильность эмоционального фона и т.п.). Подобно тому, как рисунок, произведенный датчиком, изображает деятельность сердца, расположение и протяженность единиц плана выражения (синтаксический рисунок) передают движение чувств, сопровождающих речь.

Понятие об экспрессивном субкоде предполагает его противопоставление субкодам социальным  (конвенциональным). Это означает, что экспрессивный субкод не опирается на предварительные специальные знания, подобные знанию жаргона какой-либо социальной страты или символики, принятой в данной культуре. Иконизм универсален, и поэтому в пределе экспрессивный субкод понятен даже в условиях незнания самого кода, то есть даже при незнании языка мы можем уловить некоторую информацию о чувствах говорящего исходя из повторов, запинок и т.п. Во всяком случае, экспрессивный субкод всегда полезен при устранении коммуникативных неудач, возникающих из-за разницы в кодовой компетенции говорящего и слушающего. К нему прибегают, желая объяснить нечто человеку недостаточно владеющему языком, например, ребенку. Экспрессия в таком понимании связана не только с выражением чувств, но и с изобразительностью [45].

Классификация тропов и фигур как мотивированных знаков в общем-то независима от исторических классификаций. Задача автора такой классификации состоит в том, чтобы на базе нового понимания фигуры истолковать те наблюдения над фигурой, которые сделали древние авторы и которые оставили след в терминосистеме. Это даст механизм для распутывания терминологического клубка, так как распутывание будет проводится с единой позиции [46]. Именно классификация фигур как мотивированных знаков даст подход для словарного описания фигур, встречающихся в исторических классификациях. Разумеется, при этом надо стремиться к максимальной корректности по отношению к старой терминологии. Скажем, нет нужды называть хиазм новым термином, что, к сожалению, имело место в нашей науке вследствие обыкновенной неосведомленности, когда на фоне запретов на риторику «открывались» такие фигуры, как диафора и парадиастола, вводились искусственно построенные греческие термины без ведома о том, что место уже занято. Последнее плодит терминологическую  омонимию. Даже в относительно поздних работах можно обнаружить тенденцию к замене известных терминов описательными выражениями [47].

При всей универсальности экспрессивного субкода надо все же иметь в виду специфику грамматического строя разных языков. Особенно важно это для грамматических фигур (транспозиции грамматических форм, например, использования формы  повелительного наклонения в значении условного). Правда, и здесь есть инварианты, например, риторический вопрос, одинаково функционирующий в языках с  разным грамматическим строем. В меньшей степени это актуально для синтаксических фигур, например, повтора или парцелляции, хотя и среди них есть фигуры, зависимые от грамматического строя, такие, как инверсия.

Перспективным в развитии взгляда на фигуру как на мотивированный знак представляется выделение наряду с иконичными фигурами фигур симптоматических. Идея «естественности» связи означаемого и означающего родственна понятию смежности ассоциаций при метонимическом переносе. В фигуре симптом – это естественное проявление психического состояния говорящего в речи. Так, эллипсис, который в рамках иконизма может быть истолкован как диаграмма скорости протекания психических процессов (чувства «скачут», и речь «скачет»; впервые на нечто подобное обратил внимание А. Бэн [48]). Но в то же время эллипсис – это и симптом, соответствующий такому психическому состоянию. Если в коммуникации животных обнажение клыков является знаком-симтомом (знак как часть самой означиваемой ситуации нападения), а на языке жестов то же значение передано занесенной для удара рукой, то в апосиопезисе из пушкинского перевода баллады Мицкевича «Марш за мною! Я ж ее…» прерванная речь есть симптом перехода от слов к делу.  

Симптомы и иконы не всегда совпадают в одной фигуре, как в приведенном случае, и могут быть разведены следующим образом. Только иконическими будут фигуры упорядоченного повтора, когда они изображают не движение чувства, а движение в пространстве, например, кольцо или анадиплозис. Только симптомом является использование звукового символизма в том случае, когда к нему не применимо обычное звукоподражание или анаграмма.

Сказанное обнаруживает любопытную антитезу тропов и фигур. Иконы (метафоры) у тропов психичны в том смысле, что предполагают субъективное примысливание объекта, отсутствующего в актуальной ситуации. Симптомы (метонимия), напротив, наиболее объективированы, так как опираются  на реалии ситуации. У фигуры (иконы) диаграмматическая передача объективных процессов наименее психична, а симптом (фоносемантическое  явление), напротив, наиболее психичен.

Совмещение иконизма и симптоматизма типично для фигур, большинство которых, начиная с таких широко известных, как анафора и инверсия, совмещают эти мотивировки. Для тропов, наоборот, совмещение иконизма (сходства) и симптома (смежности) явление довольно редкое, дающее то, что принято называть символом. Именно совмещение смежности и сходства дает бесконечную семантическую перспективу, ощущение смысловой неисчерпаемости символа. Наиболее наглядно природа символа раскрывается в христианской культуре в земной жизни Христа: будучи прообразом (метафорой) человеческой истории, она в то же время является частью этой истории (связывается с ней отношениями синекдохи). Подобные явления, при которых часть может репрезентировать целое не только как наиболее характерная для всего целого, но и как похожая на целое, заинтересовала ученых-естественников, называющих это явление фрактацией (ср. автоподобие в математике).  Такое понимание символа представляется нам корректным по отношению к византийской традиции, связанной с именем Псевдо-Дионисия Ареопагита [49]. В современном литературоведении символ противопоставляется аллегории, что же касается риторики, то она не проявляет к нему особого интереса, что, безусловно, несправедливо.

Взгляд на фигуры как на мотивированные знаки можно назвать собственно риторическим в том смысле, что такое понимание фигуры  направлено на достижение речью убеждающей силы. При этом убеждение достигается через особую ясность путем установления гармонии между планом выражения и планом содержания. В целом такой механизм убеждения может быть описан в терминах информационной теории психики, предложенной академиком П.В. Симоновым и его школой [50]. Решающим фактором становится «вооружение» потребностей адресата речи, включая и саму информационную потребность. Это означает, что адресат получает от говорящего двойную ясность: ясность в отношении беспокоящих его реалий и ясность в усвоении содержания самого текста. Все это говорит о том,  что применение экспрессивного субкода (фигур как мотивированных знаков) за пределами собственно риторики возможно в области психотерапии.

Идеи, питающие нейролингвистическое программирование и стихийные попытки психиатров-клиницистов использовать параболы и антаподозисы в качестве психотерапевтического средства [51], красноречиво говорят о потребности в детальной теории фигур у медиков и физиологов. С другой стороны, широко известен тот интересе, который проявили лингвисты к асимметрии функций больших полушарий головного мозга. Плодотворным представляется изучение фигур (мотивированных знаков) в связи с деятельностью таких отделов мозга, как гипокамп, ответственный за вероятностное прогнозирование, и  миндалина, ответственная за мотивационный комплекс.

Фигуры как мотивированные знаки широко используются в магии, в религиозных обрядах и в различных ритуальных действиях, в том числе в действиях, имеющих общественное или государственное значение. Сводимость магических действий к двум видам мотивированных знаков – иконам и симптомам – вычитывается уже из примеров, приводимых Фрезером. Особое значение имеет совмещение иконизма с симптоматизмом в религиозных обрядах и социально значимых светских обрядах. Осмысление этих явлений выходит за рамки риторики, но невозможно без детальной теории фигур.

Что касается поэтики и связанных с ней дисциплин, фигуры, как мотивированные знаки, безусловно, представляют определенный интерес, так как они ответственны за связь содержания и формы. Надо только учесть, что такое понимание фигур еще не исчерпывают всех задач поэтики, для которой, безусловно, интересны и фигуры- аномалии и в еще большей мере фигуры, связанные с симметрией, о чем пойдет речь ниже. Мы акцентируем на этом внимание потому, что именно в области поэтики неразличение этих аспектов (гармонии формы и содержания,  чистой  гармонии формы  и эстетических предпочтений тех или иных фигур) создает значительные затруднения. Пользуясь наследием риторики – теорией фигур – современное литературоведение воспринимает фигуру синкретично, не отмысливая момента прецедентных текстов, связанных с художественной традицией, от универсального действия мотивированных знаков и от явления чистого благозвучия (эвфонии).

   

Фигура как проявление симметрии. Симметрия и благозвучие.

«Отклонение от обычного способа выражения» можно понимать и как проявление особой симметрии в тексте. В принципе можно поставить вопрос и шире и говорить не только о симметрии, но и вообще о таком расположении знаков, которое обеспечивает повышенное ощущение легкости восприятия, благозвучия (при  этом легкость достигается не за счет мотивированности связи означаемого и означающего). В более мягкой формулировке мы будем говорить только о симметрии, так как последняя ощутимее, чем благозвучность вообще и явно подходит под исконное определение фигуры.

Легче всего рассмотрение фигуры как проявления симметрии начать с единиц, не имеющих устойчивой семантики, - со звуков.

В области фонетических фигур наиболее известно такое явление, как звукоподражание (ономатопея), однако оно очевидным образом связано с мотивированностью знака. Наряду со звукоподражанием с мотивированностью знака связана и звуковая диаграмма, основанная не на качественном, как звукоподражание, а на количественном иконизме. Так, например, звуковой хиазм может символизировать идею замкнутости пространства или взаимной обращенности друг к другу двух сторон одного явления. Прекрасным примером первого является знаменитая строка из «Ворона» Э. По. Звуковой хиазм в ней образуют звуки r, v, n  и  n, v, r (raven – never). Примером второго может служить фраза из древнерусской воинской повести: «Где бывают рати великие, там ложатся трупы многие». Практически все звуковые фигуры, одноименные соответствующим фигурам повтора могут выступать как мотивированные знаки, часто совмещая звукоподражание со звуковой диаграммой. Например, в стихах Б. Пастернака «Но сверканье рвалось/ В волосах. И, как фосфор, трещали» звуковой анадиплозис не только передает звуки, производимые расчесыванием, но и диаграмматически (вместе с анжанбеманом) воспроизводит движение гребня, встречающего препятствие.

Однако далеко не всегда эти же звуковые фигуры связаны с иконизмом и вообще с мотивированностью. Чтобы убедиться в этом, достаточно просмотреть примеры этих фигур в известной статье В. Брюсова [52] с характерным названием «Звукопись Пушкина». Так, например, звуковая анафора «очей очарование» никак не связана ни со звукоподражанием, ни со звуковой диаграммой.

Другое фонетическое явление получившее название звукового символизма, также относится к области мотивированных знаков, но только не знаков-икон, а знаков-симптомов. Примером может служить нагнетание звука «у» в стихотворении (особенно, в первой строфе) Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» Звук «у» здесь, что было отмечено еще Жирмунским [53], передает ощущение тоски. В самом деле, этот звук, зафиксированный в соответствующем междометии, часто спонтанно вырывается у говорящего в момент тоски и подавленности [54]. Речь, тем самым, идет о знаке-симптоме и также не относится к интересующему нас случаю.

Не относятся к нему и различные анаграмматические явления, так как применительно к ним можно говорить о сходстве ключевого слова со звуками других слов. Так, ключевое слово gold ощутимо звучит в стихотворении Э. По «Эльдорадо», при том, что само слово в нем не упоминается.

То, что остается за вычетом названных фонетических явлений,  и тем не менее выглядит как необычная речь, связано либо с симметрией, либо (более сильное допущение) с неким особо облегченным восприятием звукового ряда. Сюда попадают такие игровые фигуры, как палиндром или логогриф, а также звуковые анафоры, эпифоры, хиазмы и прочее, когда они свободны от мотивации.

Соответственно, и сами синтаксические явления, связанные с симметрией (анафора, эпифора, хиазм и прочие), также могут быть отнесены к фигурам интересующего нас ряда, когда они не связаны ни с передачей настроения говорящего, ни с диаграмматическим изображением какого-либо физического процесса. Подобное имеет место в рекламных текстах, вывесках и заголовках.

Наряду с обычными фигурами, «очищенными» от мотивировок, сюда относится все, что связано с ритмикой речи, - исколон, синтаксический параллелизм и период.

Период имеет весьма малое отношение к мотивированным знакам. Сегодня этим термином обозначается двухчастное построение, одна часть которого – протазис - соподчиненные обычно ритмически организованные отрезки речи, а другая часть – аподозис – главное предложение, относящееся к этим соподчиненным отрезкам. Характерно, что разнобой в определении периода у современных авторов напоминает разнобой в определении эвфонии. И в том, и в другом случае отмечаются колебания в следующем: неясно, идет ли речь о гармоническом соответствии содержания и формы содержании и формы высказывания (для нас это мотивированные знаки), или речь идет о чисто синтактических качествах текста. В определении эвфонии также проблемным является наличие или отсутствие звукового повтора. Думается, что и эвфония, и период (проявление эвритмии) – явления одного плана. Они не связаны с мотивированными знаками, но являются проявлением особого вида симметрии при линейном развертывании речи.

Явления эвфонии и эвритмии шире симметрии. Они связаны с облегченным течением речи как таковым. Вопрос состоит лишь в том, отнести ли эвфоничные и эвритмичные явления к разряду фигур или ограничиться только теми их проявлениями, которые связаны  с симметрией. В сущности это вопрос о том, ощущаем ли мы заведомо благозвучную речь как особую, «ненулевую»? Оставим этот вопрос открытым, хотя более правдоподобным представляется положительный ответ.

Как элементы с повышенной группой симметрии фигуры могут быть рассмотрены в связи с различными типами симметрии: симметрии параллельного переноса (исколон), зеркальной симметрии (хиазм), симметрии подобия (логогриф). Ядро явления будут представлять собой фигуры упорядоченного повтора, а также зевгма и родственный ей период, параллелизм и родственный ему омойоптотон, исоколон и родственный ему омойотелевтон, звуковые фигуры.

На примере омойтелевтона – равенства окончаний колонов, т.е. рифмы, краесогласия – видно, что в список таких фигур могут быть включены и другие термины теории стиха. Например, ничто не мешает назвать фигурой ямб или хорей. В этом, по-видимому, нет ничего шокирующего, так как ритмизация прозы нередко использовалась не только в гомилетике, но и в ораторике. Надо только отмыслить аспект симметрии как таковой, отражающий ее теоретически возможные формы, от ритмических единиц, обусловленных традицией, вовлеченных в игру нормы и аномалии (ср. категории «метр» и «ритм» в русской поэтике),  то есть рассмотреть ее в пределах первого подхода. Проницаемость и функциональная близость теории стиха и теории фигур очевидна и сейчас (ср., например, парцелляция и анжамбеман). Вспомним также проблему поэтических вольностей. Дело не в том, чтобы слить терминологию двух теорий. Но теория фигур как симметричных построений может быть естественным подходом при описании явлений поэтической речи.

Если же исходить из того, что эвфония и эвритмия также создают не совсем обычную речь (маркирована не только какофония, но и эвфония), тогда и эвфония как таковая должна быть рассмотрена в рамках теории фигур. Речь идет о том, что чисто статическое распределение звуков речи неблагозвучно.  Благозвучная речь содержит определенные звуковые темы, которые имеют свои пороги длительности. За пределами этих порогов благозвучие понижается, аллитерация кажется навязчивой, причем в благозвучной речи звуковые темы слетаются, подобно тому, как в ритмизованной ораторской прозе сплетаются лексические темы, образующие повторы. Это особенно заметно в древнерусском красноречии Киевской школы.

Заканчивая обзор симметричных фигур, можно поставить еще одну проблему: относить ли к этой группе проявления симметрии на чисто семантическом уровне. В пользу этого косвенно свидетельствует то, что к горгианским фигурам изначально относилась и антитеза, а хиастическая игра смыслов может и не сопровождаться лексическими повторами. Но при любом толковании фигур симметрии сюда не попадают тропы в современном понимании термина.

Мотивированность знака – явление «исконное» для языка, уходящее корнями в глоттогенез. Подобно тому, как фигуры-аномалии отсылают нас к какой-то традиции, фигуры-иконы (или симптомы) отсылают нас к  общесемиотической «традиции», являясь тем самым чем-то естественным. Но повышенная симметрия не присуща исконно языку, она в большей степени «нарочита». 

 

Теория фигур представляет собой запутанное, но крайне важное наследие риторики, откуда черпают термины и понятия и современная риторика, и стилистика, и литературоведение. Обойти фигуры молчанием или ограничиться случайной выборкой, как это делают авторы некоторых пособий по риторике, – значит не воспользоваться этим наследием. В настоящей статье была предпринята попытка выработать концепцию обращения к теории фигур. Концепция эта, коротко говоря, состоит в том, чтобы, сохранив античную формулу «отклонение от обычного выражения», избавиться от смыслового синкретизма, стоящего за этой формулой. Для этого предлагается различать фигуру-аномалию, фигуру-мотивированный знак и фигуру-симметрию.

Первый подход совершенно необходим для адекватного понимания культур и эпох. Это историко-филологический подход к фигуре. Однако в рамках этого подхода возможно не только изучение фигур как культурных фреймов (собственно филология), но и проективно-филологическая деятельность: риторика как культурный проект (лингводидактика и культурное строительство).

Второй подход необходим для построения инвариантной теории фигур, для использования фигур в прагматических целях (собственно риторика, психотерапия). Кроме того, второй подход дополняет первый тем, что дает адекватный метаязык для исторического описания фигур и открывает возможности их непротиворечивого лексикографического описания. Напомним, что серьезного словаря фигур, аналогичного трудам Лаусберга и Ланхема, в отечественной лексикографии нет (при том, что и эти словари не решают задачу описания исторически сложившейся терминологии на базе целостной теории фигур).

Третий подход к фигуре факультативен для риторики. Во всяком случае, его смысл видится в том, чтобы развести смежные явления, сливающиеся сегодня в нашем сознании.         

Предложенные три подхода основываются на интерпретации наиболее устойчивого понятия о фигуре, но их применение зависит от того, зачем вообще нам могут потребоваться риторические знания.  

В каком-то смысле это корреспондирует с известной аристотелевой трихотомией – видами красноречия. Изучение риторики ради текстопорождения, под сугубо прагматическим углом аналогично судебному красноречию, так как основывается на анализе прошлого опыта с целью определения его пригодности для применения. Проективно-риторическая деятельность, изучение риторики ради ее поддержания как культурного института сродни красноречию совещательному, так как такая деятельность нацелена на изменение будущего. А историко-филологический взгляд на риторику вполне соответствует красноречию показательному.

 

Примечания

 

1.      См., например, Alexandrou peri schmatvn // Spengel R. Rhetoric Graeci ex recognicione. Lipsiae/ 1856.Vol III, p.11, Quintilian, IX, 1,4; 1, 14 (Quintilians institutes of oratory or elocution of an orator, London, 1909, p. 144, 147) и группу определений из «Античных теорий языка и стиля», частично цитируемых нами в основном тексте статьи.  По этой же линии пошли и авторы «Общей риторики» (Общая риторика /Ж. Дюбуа, Ф.Эделин, Ж.М. Клинкеберг и др. М., 1986). Однако пафос последней работы диаметрально противоположен нашему: авторы группы m суммируют интуитивное понятие «отклонение», подходя к нему через  отклонение от вероятностных ожиданий адресата, мы же попытаемся, напротив, различать разные грани понятия  «отклонение».    

2.      Quintilian IX, 3,3 (Quintilians … p. 183): «Но фигуры обычно поддерживаются авторитетом, древностью, обычаем, а иногда и другими особыми мотивами. Значит, отклонение от простой и прямой фразеологии - это украшение, если есть какая-либо достойная модель, на которую оно опирается». Ср. следующее высказывание М.Л. Гаспарова: «…грань между «ошибкой» (солецизм, варваризм) и «художественным приемом» (фигура, метаплазм) очень зыбка и может быть изменчива. Определяется она вкусом, т.е. интуитивным ощущением, какой оборот употребителен, а какой нет» (Гаспаров М.Л. Избранные труды. Т.1 О поэтах, М.. 1997, с. 580)

3.      В русистике активное изучение интенциональных нарушений нормы, отразились в ряде диссертационных исследований последних лет. Ср. также рассуждение Л.Н. Мурзина об «антинорме»: «Противопоставление «норма  - антинорма» носит, разумеется, относительный характер. Важнее подчеркнуть, что они предполагают друг друга, и то, что называют отступлением от нормы, столь закономерно, что для языкового механизма является нормативным: это тоже норма, хотя и отрицающая норму в обычном смысле слова. Отсюда и термин  антинорма» (Мурзин Л.Н. Норма. Речевой прием и ошибка с динамической точки зрения // Речевые приемы и ошибки. Типология. Деривация, функционирование. Сб. научн. Трудов – М.: АН СССР, Институт языкознания, Пермский ГУ, 1989,  с. 9).

4.      Когнитивный подход в лингвистике возобновил старое риторическое понятие парадигмы, образца в категориях «прецедентное высказывание», «прецедентный текст». См., например: Красных В. Этнопсихолингвистика и лингвистика и лингвокультурология, М., 2002.

5.      Первый подход приводит к идее саморепрезентации фигуративной речи, чему соответствуют представления об автонимической речи. Формулировку такого взгляда можно найти у Дю Марсе: «Выражение превращается в фигуру с того момента, когда мы осознаем, что начинаем его описывать» (Dumarce C. De tropes. Paris, 1730, цит. по работе Ц.Тодорова: Todorov Ts. Tropes et figures // To honor R. Jacobson. Vol. III. The Hague, 1967, p. 2015 ). Авторы «Общей риторики» называют тропы «семантическими скандалами», которые обращают внимание на сообщение. Ю.М.Лотман, отмечает, что троп предполагает «включение сознательной конструкции» (Лотман Ю.М. Риторика//Труды по знаковым системам, Тарту, 1981, XII, с.11).  Сегодня это наиболее распространенная точка зрения. Ср., однако, отдельные высказывания, принадлежащие к далеко отстающим друг от друга эпохам: «…тропы и фигуры… часто разрушают правильную, искусственную периодическую форму, и суть первоначальные, безыскусственные формы» (Плаксин В. Краткий курс словесности СПб, 1839) и «риторическая фигура лучше всего тогда, когда не замечаешь, что это фигура» («Риторика к Гереннию», цитируется по кн.: Античные теории языка и стиля / Под ред. О.М. Фрейденберг, М.-Л., 1936, с. 261).

6.      Якобсон Р.О. Два аспекта языка и два типа афатических нарушений // Теория метафоры, М., 1990.

7.      Любопытно замечание Квинтилиана, заключающее обзор фигур. В нем словно борются две тенденции: оставить список фигур открытым в соответствии с  прецедентным мышлением и закрыть этот список, опираясь на некие общие структурные соображения: «Мне встречались также и такие авторы, которые прибавляли к этому то, что греки называют диаскена, или обстоятельность, апогоресис - запрещение, пардиегпесис - подтверждение со стороны... Но хотя все они рассматриваются как фигуры, все же могут быть и другие, ускользнувшие от меня; а может быть, могут появиться и новые, искусственно созданные, но все-таки они будут такой же природы, того же сорта, о котором я уже говорил» /IX, 2, 107/ (Quintilians … p.182).

8.      Гаспаров М.Л. Указ. соч.,  с. 577-578.

9.      Значение глагола trepw - «поворачивать, обращать, направлять», также «отвлекать, отклонять». См.: Дворецкий И.Х.  Древнегреческо-русский словарь. М., 1958.Т. 2, с. 1641.

10.  Упоминание о 27 тропах дожило до славянского перевода трактата Хировоска, включенного в «Изборник» Святослава 1073 г.и  открывающегося словами: «Творческих образов суть 27» См.: Изборник Святослава 1073 года: факсимильное издание. М.,1983.

11.  У Трифона, написавшего первое специальное сочинение о тропах. встречаем в самом начале трактата рассуждение о том, что речь («фрасис») бывает двух видов: тропы и кириология. См.:Trujvnoz peri tropvn // Spengel  L. Rhetores Graeci ex recognicione, Lipsiae, 1856, vol. III. Из номенклатурного состава тропов  видно, что наряду с собственно тропами в список попали и фигуры, которые также есть «тропосы», т.е. уклонения от кириологии (например, эпаналепсис, метаплазм и др.).

12.  Выделение просопопеи наряду с метафорой – обычное явление. Внутри самой метафоры традиционно выделяются четыре вида в связи с одушевленностью/ неодушевленностью: перенос с одушевленное на одушевленное, с неодушевленного на одушевленное и т.д. Один из видов в точности соответствует просопопее.

13.  См., например: М. Бирдсли Метафорическое сплетение // Теория метафоры. М., 1990. Автор статьи полемизирует с теорией метафоры, основанной на представлении о сравнении.

14.  Этапом некоторого прояснения природы «тропов смежности» в  определении метонимии в греческой традиции  становится трактат, приписываемый Григория Коринфскому, определявшему метонимию как «относящееся к одному в собственном смысле слова, другое же обозначающее по близкой связи вещей» (Metwnymia esti meros logoy ef eteron men, tinoz kyriwz keimenon eteron de dhmaynon kata to oikeon). См.: Gewrgiou tou Coiroboskou peri tropwn poihtikwn //Spengel L. Rhetores Graeci ex recognicione, Lipsiae, 1856, vol. III. Близко к этому определение Кокондриоса, который также отмечал "связь вещей". Kokondriou peri tropwn //Spengel L. Rhetores Graeci ex recognicione, Lipsiae, 1856, vol. III. С другой стороны, в латинской традиции можно найти упоминание «смежности» уже в «Риторике к Гереннию»: Demonstratio (латинский дублет метонимии) est quae ab rebus propinquis et finimus trahit oratorem, qua possit intellegi res que non suo vocabulo sit appella, где указывается на «смежность» (propinquis et finitimus) как основание переноса /VIII, 32, 43/ (Rhetoricum ad C.Herennium liber primo //M.  Tullii Cictronis opera. Paris, 1798).

15.  Хазагеров Т.Г. К вопросу о классификации экспрессивных средств (изобразительные схемы) // Проблемы экспрессивной стилистики. Сб. статей, Ростов-на-Дону, 1987.

16.  В отечественной лингвистике интерес к симметрии фигур последовательно проявляет Э. М. Береговская. Характерно, что именно в ее «Занятной  риторике», написанной в соавторстве с Жаном-Мари Верже, приводятся графические фигуры, в том числе и такие редко упоминаемые, как калиграмма. См.: Э.М. Береговская, Ж.-М. Верже Занятная риторика, М., 2000.  

17.  Ср.: «Фигура изначально определялась через три аксиомы (фигура соотносима с нормой, фигура есть отклонение от нормы, фигура необходима для «услаждения» слушателя)» (Маркасова Е.В. Представления о фигуре речи в русских риториках XVII – начала XVIII века. Петрозаводск, 2002, с. 52). Первые две «аксиомы» описаны нами в рамках первого подхода, третья – соответствует третьему. 

18.  Ср. определение этой фигуры и «неблагозвучия» в «Словаре лингвистических терминов» О.С. Ахмановой (М., 1966, с. 187 и с. 255).

19.  Явление парцелляции привлекло к себе внимание в 60ые годы. См.: Ванников Ю.В. Явление парцелляции в современном русском языке. Автореф. дисс. ... канд. филол. наук. М., 1965;  Иванчикова Е.В. Парцелляция, ее коммуникативно-экспрессивные функции //  Морфология  и  синтаксис современного русского языка. М., 1968.

20.  Античные теории языка и стиля / Под ред. О.М. Фрейденберг, М.-Л., 1936, с. 276.

21.  Маркасова Е.В. Указ. соч. с. 59.

22.   Lausberg H.  Handbuch  der literarichen Rhetorik,  Munchen,1960.Bd.1. S. 259.

23.  В пользу этого говорит то, что в определения аллегории и катахрезы, следующих у Трифона непосредственно за метафорой, образуют своеобразную антитезу: в первом случае другого ('eteroz) нет, во втором оно есть.

24.  Дворецкий И.Х. … Т 1 c.  917.

25.  Рассуждение позаимствовано из  трактата «Об образех». Подробнее см.: Хазагеров Г.Г., Караченцева Н.М. «Об образах – первое филологическое сочинение на Руси», Ростов-на-Дону, 1996, с. 11 и 28.

26.  Сахно И.П. Катахреза (сдвиг) в авангардистском тексте // Русский текст. Российско-американский журнал по филологии - № 3, 1995, СПб Лоуренс – Дэрем, 1995.

27.  Вагнер Г. Статья Георгия Хировоска «О образах» и русское искусство XI века. Изборник Святослава. Сб. статей, М., 1979.

28.  Значение термина «ономатопея» сужается до современного в анонимном греческом трактате: "ономатопея есть речь или часть речи, сотворенная по подражанию совершенным (природным) звукам ( Onomaqopoia esti lexiz h meroz logon pepoihmenon kata mimhsin twn apotel ymtnwn ecwn). См.: Anwnymoy peri poihtikwn  tropwn 0  //Spengel  L. указ. соч.

29.  Аристотель Риторика 1405b: Аристотель Риторика // Античные риторики. М., 1978, с. 131.

30.  Гуревич А.Я,  Культура и  общество  средневековой  Европы глазами современников (Exempla XIII века). М., 1989. Автор дает следующее определение жанра: "Exemplum - краткий рассказ, принимаемый за истинный и предназначенный для включения в речь, как правило, в проповедь с целью преподнести слушателю спасительный урок" (с. 19), наглядно демонстрирующее его отличие от тропа в современном понимании. 

31.  Под донизисом понимаются разные виды описания эмоций (удивления - таумасмос, гнева и др.), под «графиями» различные типы риторических описаний (погоды – анемография, стран и обычаев – хорография и др.). Терминология собрана в словаре Р. Ланхэма: Lancham R. A. Handlist of Rhetorical terms, Barklay and Los-Angeles, 1968.

32.  Так, Т.В. Анисимова и Е.Г. Гимпельс в «Современной деловой риторике» (Москва – Воронеж, 2002) не только не дают фигур, но дважды обосновывают это положение, ссылаясь при этом на риторику Н. Кошанского, который, впрочем, фигуры в свою риторику включал. 

33.  Так, сегодня в прожективной риторике можно выделить  линию, направленную на строительство русской православной риторики. Таковы работы А.А. Волкова и А.К.  Михальской. Другая линия может быть охарактеризована как классически-просветительская. Таковы работы М.Л Гаспарова. На сегодняшний день различие этих линий состоит еще и в том, что просветительская риторика носит открыто просветительский и рекомендательный характер, а для некоторых работ первой линии свойственно смешение желательной модальности с модальности реальности и даже с модальностью возможного. Это особенно относится к высказанной А.К Михальской концепции «Русского Сократа», справедливую и мягкую критику которой можно найти у А.П. Сковородникова. См.: Сковородников А.П. О понятии русский риторический идеал // Словарь и культура русской речи. М., 2001.

34.  См., например: Харциев В.И. Элементарные формы поэзии //Вопросы теории и психологии творчества, Харьков,1911; Лысков И.П. Теория словесности в связи с данными языковедения и психологии. М., 1914.

35.  Горнфельд А.Г. Фигуры //Энциклопедический словарь/ Изд-во Ф.А. Брокгауз, И.А. Эфрон. Спб, 1902, т. 35а.

36.  Концепция поэтического языка Р. Якобсон компактно, но адекватно  представлена  у Р. Лахманн. См.: Р. Лахманн Демонтаж красноречия (перевод с немецкого) Спб, 2001, с. 258-260.

37.  Р. Фолькман называл металепсис самым темным тропом. См.: Volkman R. Die Rhetorik der Grichen und Romer in systematiche ubersicht, Berlin, 1872. S. 117. Ср. определение металепсиса в «Словаре лингвистических терминов» О.С. Ахмановой, восходящее, по-видимому, к словарю Остолопова, указанному в качестве источника к словарю Ахмановой. Это, насколько нам известно, единственное определение  термина в современных отечественных словарях. В конечном счете оно восходит к искаженному определению Квинтилиана, тоже достаточно темному и не вполне совпадающему с греческими источниками.   

38.  Bonheim H. Bringing classical Rhetoric up-to-date //Semiotica, Mouton-Hague,1975,N 34. 

39.  Скребнев Ю.М. Тропы и фигуры как объект классификации // Проблемы экспрессивной стилистики. Межвузовский сборник,  Ростов-на-Дону, 1987.

40.  К теории фигур //Научн. труды Московского пед. ин-та иностр.яз.  им. М. Тореза. Вопросы романо-германской филологии. М.,1974. Вып.38.

41.  Todorov Ts. Tropes et figures // To honor R. Jackobson. Vol. III. The Hague, 1967.

42.  «Выбор тропов и фигур, включенных им [Тодоровым]в соответствующие группы "аномалий", осуществляется на основании столь слабых критериев, что воспроизводство классификации в дальнейшем представилось неперспективным» Авеличев А.К.  Возвращение риторики // Дюбуа Ж.,  Мэне Ф.,Эделин Ф. и др. Общая риторика. М., 1986, с. 31

43.  Пекарская И.П. Контаминация в контексте проблемы системности стилистических ресурсов русского языка. Ч. 1,2. Абакан, 2000.

44.  Хазагеров Т.Г. К вопросу о классификации… См. также: Хазагеров Т.Г., Ширина Л.С. Общая риторика. Ростов-на-Дону, 1999.   

45.  Понимание экспрессии как выразительности и изобразительности можно найти в работах Е.М. Галкиной-Федорук (Галкина-Федорук Е.М. Об экспрессивности и эмоциональности в языке// Сб. статей по языкознания. М., 1958), Е.В. Капацинской (Изобразительность и выразительность художественной речи //Лексика. Терминология. Стили. М., 1977. вып. 6). Оно закреплено в словаре   О.С. Ахмановой и, начиная с конца семидесятых годов,  закрепляется в отечественной литературе.

46.  Бэн А. Стилистика и теория устной и письменной речи. М., 1886, с. 51.

47.  Жалобы на отсутствие единого языка в описании фигур в отечественной стилистике радовались уже в 60ые годы, т.е. до появления современных отечественных риторик. В 70ых годах В.П.Григорьев писал о стихийно образовавшемся множества метаязыков, описывающих тропы и фигуры, что становится препятствием «не только для объединения усилий коллективов и отдельных исследователей, но и для простого взаимопонимания и сопоставления полученных результатов».  См.: Григорьев В.П. Некоторые проблемы лингвистической поэтики //Поэт и слово. Опыт словаря. М., 1973, с.80.

48.  Так, амплификация называется «множественностью однородных членов» (Риторика Учебное пособие / под ред. Т.П. Дорожкиной, Уфа, Восточный экстерный гуманитарный институт, 1995, с. 116), а хиазм «семантическим словопорядком» (Ковалев В.П. Языковые средства русской художественной прозы. Киев, Вища школа, 1981, с. 158).

49.  Ср.: Бычков В.В. Образ как категория византийской эстетики //Византийский временник. Т.34, 1973. О предлагаемом толковании символа см.: Хазагеров Г.Г. // Социологический журнал, 2001, № 3.Система убеждающей речи как гомеостаз:  ораторика, гомилетика, дидактика и символика.

50.  П.В. Симонов обосновывает теорию потребностей (биологических, социальных и информационных) и рассматривает в качестве источника положительных эмоций информационную вооруженную потребности, т.е. такое состояние, при котором у индивида существует ясность относительно того, каким путем удовлетворить данную потребность. Соответственно, отрицательная эмоция (страх) рождается из недостаточной  вооруженности потребности, т.е. из состояния неопределенности. См., например, Симонов П.В., Ершов П.М. Темперамент. Характер. Личность. М., 1981. Предложенная модель, на наш взгляд, хорошо объясняет механизм убеждающей речи: говорящий рисует ясную картину ситуации, избавляя слушающего от груза сомнений и колебаний. «В обмен» на радость ясности говорящий приобретает доверие слушателя.  

51.  См., например: Пезешкян Н. Торговец и попугай. Восточные истории и психотерапия. М., 1992. Автор делится богатым клиническим опытом исцеления больных с помощью развернутой метафоры-притчи. См. также: Баркер Ф. Использование метафор в психотерапии, пер. с англ. Воронеж, 1996. В наших работах мы пытались дать нейролингвистическую трактовку антаподозису, перифразису и синекдохе. См. Хазагеров Г.Г. Избирательное воздействие речевых средств на большие полушария головного мозга //«Валеология», № 2, 1998. См. также: Хазагеров Г.Г. «Такожде и ты, человече…». Антаподозис: социокультурный и нейролингвистический аспекты //«Человек» № 1, 1998.

52.  Брюсов В.В.Звукопись Пушкина // Избр. произв. В 2 т. М., 1956. Т. 2.

53.  Ср.: «… специфический тембр гласного у придает стихотворению унылость и заунывность» (Жирмунский В.Задачи поэтики//Виктор Жирмунский Поэтика русской поэзии, С Пб, 2001 с. 38). Характерен сам выбор слов для характеристики: «унылость» и «заунывность». 

54.  Рассмотрение фоносемантических связей как «симптома» можно увидеть в следующем рассуждении Л.Якубинского: «Выразительное движение нижней челюсти наблюдается, например, при «стискивании зубов», в речи это сказывается тем, что все произношение приобретает более «закрытый» характер». См.: Якубинский Л.П. О звуках стихотворного языка //Поэтика, Пг., 1919, с. 37. Другое истолкование фоносемантических связей лежит в области анаграммы, чем, в частности, объясняются факты несовпадения «значений» звуков в разных языках при согласных показаниях информантов, говорящих на одном языке. Яркий примет – связи между звуком и цветом, которым посвящен знаменитый сонет Артюра Рембо и которые опираются не в последнюю очередь на звуки в составе обозначений цветов. Ср. «черное» А  у Рембо, «красное» - у русских информантов. Ср. также данные, приводимые в диссертации Н.М. Старцевой. См.: Старцева Н.М. Экспрессивно-стилистические возможности фонетической системы современного русского языка, Автореф. дисс. …канд. филол. наук, Ростов-на-Дону, 1999.