Прагматика, речевое воздействие

Коммуникативные дисциплины: хаос или система?

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

Коммуникативные дисциплины: хаос или система?

Постановка задачи.

Сегодня в фундаментальной и прикладной науке, а также в системе образования сосуществует коммуникативные дисциплины, возникшие в разное время, в разном контексте и приспособленные к решению абсолютно разных задач. Меж тем ясного разграничения зоны их ответственности нет, а напротив, каждая из них обнаруживает тенденцию к вторжению в зону смежных дисциплин. При этом всякий раз по мере таких вторжений теряется потенциал той или иной дисциплины, что сказывается на результатах исследований, если это исследования, на достижения эффективности, если это решение прикладных задач, на понимании природы коммуникации, если речь идет о филологическом образовании.

Риторика, возникшая в эпоху античной демократии, питающаяся прецедентами и рассматривающая речь, как некую пластическую субстанцию (плазму), и стилистика, восходящая к decorum-риторикам абсолютных монархий, нуждающаяся в регламентации свыше и рассматривающая речь как результат выбора единиц из ограниченного набора вариантов – совершенно разные дисциплины, можно даже сказать, совершенно разные культуры гуманитарного мышления. Диффузия стилистического и риторического подходов ничего не дает ни риторике, ни стилистике, а наоборот, сковывает заложенные в них возможности.

Чтобы успешно заниматься той или иной дисциплиной или писать по ней учебники – особенно больной вопрос! – нужно хорошо понимать природу этой дисциплины, знать, так сказать, ее curriculum vitae.

Настоящая статья посвящена попытке представить четыре коммуникативные дисциплины – стилистику, культуру речи, прагмалингвистику и риторику – в системе, что следует рассматривать не как праздную любовь к систематизации, а как желание наметить наиболее перспективные направления развития этих дисциплин в условиях современной культурно-языковой ситуации. Но прежде, чем перейти к рассмотрению задач и возможностей каждой из наук, следует сказать несколько слов о «речеведении», которое некоторыми авторами мыслится как их синтез.

В словаре, названном «Культура русской речи. Энциклопедический словарь-справочник», Т.В. Шмелева дает следующее определение: «Речеведение – особая филологическая дисциплина, исследующая речь как феномен общения в отличие от языка как системы знаков (языковедения, языкознания)» [1, с. 565-566]. Это определение сразу отсылает нас к антиномии Соссюра, не релевантной в практике культивирования коммуникации. Ср. определение культуры языка (не речи!) у основоположника этой дисциплины Вилема Матезиуса: «Под культурой литературного языка мы понимаем сознательную обработку литературного языка. Она может осуществляться следующими путями: 1) с помощью теоретических работ по лингвистике; 2) при обучении языку в школе; 3) в процессе писательской практики» [2, с. 210]. Матезиус говорит здесь о культивировании, или, если воспользоваться его метафорой из другой работы, шлифовке литературного языка, в том числе и посредством речевой практики. Аналогичная дисциплина в отечественной традиции называется, как известно, «культурой речи», а в немецких, например, работах мы встречаем термин Sprachpflege. Странным представляется исключение из компетенции речеведения культуры языка или заботы о языке. Во всех случаях речь идет о коммуникативном культивировании. Еще странней выглядело бы применение соссюровской антиномии к античному учению о тропах и фигурах. Строго говоря, языковые тропы должны были бы тогда изучаться отдельно от речевых. Категория «фразис» (речь), к которой сводились тропы и фигуры, не имела, конечно, ничего общего с противопоставлением языку как системе знаков. Всему свое время и место. Объединить интересующие нас науки на том основании, что они изучают речь, было бы неверным, потому что они изучают не только речь и вообще исторически не связаны с соссюровской парадигмой, и она совершенно ничего не проясняет в их природе. Скорее, это коммуникативные дисциплины, как это стоит в заглавии статьи. Но и этот термин никакого синтеза сам по себе не предполагает.

 

Стилистика: между уместностью и эффективностью.

В современной стилистике можно выделить три направления, одно из которых опирается на собственную методику и решает собственные задачи, второе постоянно вторгается в область иных дисциплин, а третье может быть безболезненно трансплантировано в риторическую теорию и рассмотрено как современный вариант риторической диспозиции. Каждое из этих направлений, включая второе, имеет свои перспективы, и каждое, включая первое, сталкивается с серьезными вызовами. Вот вкратце содержание этой части статьи. Первое направление – функциональная стилистика в духе Пражской школы, второе – прагматически ориентированная стилистика, изучающая различные «эффекты», третье – стилистика текста в ее разнообразных видах.

Несмотря на то, что категория стиля рассматривалась еще античной риторикой, современная стилистика сложилась много позже и имеет лишь опосредованную связь с античными теориями стиля, если только не называть стилистикой всякое упоминание о стиле вообще. На деле современная стилистика, ядром которой является стилистика функциональная, представляет собой совершенно определенный подход к стилевым явлениям, суть которого состоит в выборе варианта языковой единицы, продиктованном соображениями уместности. Вариантный подход оказался созвучным структурализму и вообще языкознанию двадцатого века. При всей плодотворности этого подхода не стоит проецировать его на ранние теории и практики, дабы не заслонить их собственную специфику. Но для стилистики вариантный подход является конститутивным признаком. Лучшая метафора для понимания ее сущности – выбор уместной одежды из гардероба. Метафора выглядит особенно оправданной, если учесть историческую связь стилистики с придворной жизнью и этикетом. Современные стилистические идеи восходят к трудам французских синонимистов, чьи усилия были направлены на разведение значений синонимов [3], что подразумевало последующую кодификацию, т.е. нормативность. Через посредство Соссюра их идеи были восприняты Шарлем Балли, которого и следует считать основоположником современной стилистики. В отечественной науке истоком была стилистически ориентированная риторика М.В. Ломоносова, одна из так называемых decorum-риторик [4], нацеленных не столько на эффективность речи, сколько на ее уместность – «пристойность». Положив в основу стратификации вариантов славяно-русское двуязычие, Ломоносов, как известно, разделил эти варианты по литературным жанрам или, точнее, по жанрам словесности, так как он упоминает различные типы «речей», а не только комедии и трагедии. Такая «риторика приличий» использует античные теории трех стилей, приспособив их к собственным задачам. Напомним, что в самих античных риториках высокий стиль мыслился как средство взволновать слушатель, средний, – увлекать, а простой – учить, и это реализовывалось в рамках одной речи, скажем, у Цицерона. И хотя уместность традиционно входила в достоинства речи, риторика никогда не обнаруживала того особого «регламентного» мышления, которое было свойственно интеллектуальной элите в эпоху абсолютных монархий, где помимо вкуса к регламенту имелась еще и возможность его обеспечения.

Функциональная стилистика, бурно развивавшаяся в советское время и зародившаяся в эпоху сталинского классицизма, имела явно прескриптивный характер, поддерживалась государственной языковой политикой и государственными институтами, а интеллектуальную поддержку черпала в актуальных представлениях о системе, узусе, норме и варианте.

Связь выбора варианта с уместностью этого варианта была естественной, и функциональная стилистика показала себя вполне самостоятельной дисциплиной, адекватной решению стоящих перед ней задач. Она оказалась также исключительно внятной учебной дисциплиной, позволяющей обучать студентов и не только студентов правильному стилевому поведению в различных сферах общения, способствуя упорядочению этого общения. Более того, в функционально-стилистических терминах оказалось возможным даже отстаивать определенную культурно-языковую политику. Достаточно вспомнить случай с «канцеляритом» Корнея Чуковского. Выступая в годы оттепели против засорения живого русского языка канцелярскими оборотами, Корней Чуковский фактически выступил против дегуманизации языка, отражающей утилитарное, бесчеловечное отношение к личности, против вторжения государственности, казенности в частную жизнь. Интеллигентская фронда продолжила мысли Чуковского, осуждая «газетные штампы» (фактически официальный язык, вторгающийся в личное пространство). Чуть позже Владимир Высоцкий блестяще завершил эту линию, создав образ «жертвы телевиденья». Стилистика же превратила «канцелярит» в научный термин, сухо, но точно обозначив его как неоправданное использование оборотов официально-деловой речи в иных сферах. И хотя определение скрывает от современного студента всю сложность культурного контекста, по необходимости обозначенную нами в трех предложениях, оно все же демонстрирует способность функционального стиля служить делу культурного размежевания.

Однако современная стилистика не сводится к своей классической функциональной разновидности. Второе ее направление выходит за пределы поисков уместности и развивается вокруг понятия «стилистический эффект». При этом оно неизбежно вторгается в зону риторики или поэтики, а риторическое ноу-хау – вариант – превращался в категорию стилистической маркированности, что напоминает относительно недавние завоевания структурализма в фонологии, морфологии и семантике, но подрывает целостное представление о стилистике.

Понятие стилистического эффекта далеко не так очевидно, как мысль об уместном употреблении варианта. Здесь нам описывают речевой акт, только называют его «узуально-стилевым комплексом» (термин Т.Г. Винокур [5]) и нагружают каждую из его сторон термином «стилистический». Этот комплекс описывается триадой: стилистическое задание – стилистическое значение – стилистический эффект. Чем, однако, стилистический эффект отличается от эффекта перлокутивного, и вообще, что значит слово «стилистический» во всей триаде? Ответ, очевидно, будет – либо «связанный с эмоциями», либо «экспрессивный».

Вот определение из «Стилистического энциклопедического словаря»: «Стилистический эффект – «заложенное» в высказывании и реализованное в нем с помощью специальных языковых средств намерение автора речи вызвать у адресата определенную эмоциональную реакцию на это высказывание» [6, с. 488]. Выходит, что если запланированный эффект затрагивает эмоциональную сферу, можно говорить о «стилистическом», в противном случае речь идет о некой бесстрастной интенции автора высказывания. В целом такая спецификация зоны стилистического не выглядит убедительно, к тому же в том же самом словаре стилистическое значение определяется уже не через эмоциональность, а через экспрессию: «Стилистическое значение – особая экспрессивная окраска языковой единицы (или высказывания), определяющая ее как яркую, выразительную, необычную или нетипичную для определенной речевой сферы» [7, с. 493].

Меньше всего хотелось бы заниматься мелочным анализом дефиниций, чем и без того грешит наша наука. Но картина складывается такая. Есть эмоциональность и экспрессивность. Большинство ученых, хотя и не все, их различают, а под экспрессией понимают усиление выразительности и/или изобразительности. Есть, кроме того, оценочность, которая, очевидно, тоже как-то связана со «стилистическим». Все это вместе может быть охарактеризовано как маркированность, специфичность – все, что противопоставляется нейтральности, «нулевой форме». Но тогда получается, что стилистическое тождественно специфическому, и все ресурсы языка оказываются стилистическими ресурсами. На практике они так и описываются: стилистическое использование омонимии, полисемии, форм множественного числа, единственного числа, однородных членов, графики, фонетики, знаков препинания и т.п. Это особенно заметно в так называемой практической стилистике. Наверное, в плане лингводидактики, при обучении языку как иностранному такое поуровневое «перетряхивание» его ресурсов полезно. Но если функциональная стилистика учит уместному речевому поведению и служит задаче культивирования общения, то прагматически ориентированные стилистики либо просто помогают обнаруживать потенции языка, с чем отлично справляются морфология, синтаксис и т. д., либо откровенно дублируют риторику, как это, например, делает экспрессивная стилистика.

Думается, что в ряду коммуникативных дисциплин в настоящий момент свое собственное место занимает функциональная стилистика, связывающая стратификацию единиц языка с различными ситуациями общения и неизменно имеющая дело с исчислимым количеством вариантов. Сегодня эта стилистика встречается с новыми вызовами, а именно: с ослаблением роли государства в стилистической регламентации, с развитием массовой коммуникации и появлением анонимной неподцензурной публичности в глобальной паутине, а также с развитием гипертекстовых технологий, подрывающих идею целостности текста и стилистического единства. Ответ на эти вызовы востребован обществом и в то же время сулит обновление стилистической науки. Возможно, ей предстоит стать дискурсивной стилистикой, связав себя с задачей культивирования различных дискурсов. Весьма вероятно также, что ей следует обновить представление о функциональности понятием дисфункции, что вполне уместно в русле экологических идей и представлений об адаптивных системах. В дискурсах можно обнаружить не только функциональное, но и дисфункциональное, можно говорить об инволюции и реабилитации дискурсов. Мне, в частности, приходилось писать о дисфункциональности современного научного дискурса как о социальной проблеме [8].

Что же касается стилистических эффектов, то здесь можно было бы говорить не столько о функциональной, сколько об интенциональной стилистике, но ее пока нет, а то, что в этом направлении реально сделано, сделано давно и в рамках риторики. Если же все-таки поднимать эту часть стилистики до уровня оригинального научного направления, то надо начать с исчисления интенций говорящего, а затем уже поставить в соответствие каждой интенции то или иное стилистическое средства, оставшись тем самым верным стилистическому мышлению. В этом случае мы имели бы перспективное направление, способное поддержать бурно развивающуюся, но не имеющую пока серьезного лингвистического фундамента имиджелогию. Например, интенциональная стилистика должна отвечать на вопрос, какие языковые средства следует выбирать для создания имиджа уверенного человека, креативного человека и т.п. Нетрудно догадаться, насколько это востребовано при решении прикладных задач. Нетрудно понять и то, насколько практическая, экспрессивная и т.д. стилистика мало приспособлена к решению этих по-настоящему практических задач.

Интенциональная стилистика выгодно отличалась бы от стилистики эффектов тем, что, подобно функциональной, не имела бы лакуны в области целеполагания. В функциональной стилистике мы имеем единицу языка и сферу общения, в интенциональной – единицу языка и интенцию говорящего. И сферы общения, и интенции могут быть внятно перечислены. В стилистике же эффектов мы имеем лишь единицу языка и ее потенции, эффект вообще, а не достижение исчислимых целей. Переход от стилистики эффектов вообще и некой экспрессивности вообще к стилистике интенциональной нисколько не противоречит тому стилистическому духу, который был вложен в это направление во времена Г.О. Винокура, но при этом обнаруживает и близкое родство с пражским функционализмом.

Особое место в ряду отечественных стилистик занимает детально разработанная И.В. Арнольд стилистика декодирования, восходящая к стилистике текста, имеющей давнюю традицию в англистике. Но об этом ниже – в части статьи, посвященной риторике.

Сводное же определение стилистики, данное в процитированном выше стилистическом словаре таким авторитетом в области советской стилистики, как М.Н. Кожина, звучит так: «Стилистика (лингвистическая, лингвостилистика, общая стилистика) – раздел языкознания, изучающий выразительные средства и возможности языка и закономерности функционирования (использования) последнего в различных сферах общественной деятельности и ситуациях общения; предметом стилистики является стиль во всех его значениях» [9, с. 408]. Здесь фигурируют три базовых разнородных понятия: выразительные средства и возможности, использование языка в различных сферах общения и сам стиль. Первое, как было сказано выше, подразумевает либо растворение стилистики в разделах лингвистики, либо отождествление ее с риторикой. Второе, с моей точки зрения, собственно стилистическое, подразумевает функциональную стилистику. Третье превращает стилистику в общую теорию стиля, которой пока не существует. Стилистика, с этой точки зрения, должна рассматривать теорию эпохальных и индивидуальных стилей, сближаясь с поэтикой и эстетикой. К тому же эпохальные стили в литературе, как показал Д.С. Лихачев, тесно связаны со стилями архитектурными и живописными, а для описания индивидуальных стилей просто не хватает категориального аппарата. Так, до сих пор не существует даже элементарного атласа стилей, и множество стилевых обозначений, которые применяются в научной литературе и в быту не имеют описаний в рамках общей теории стилей. В том же энциклопедическом словаре стилистики мы не находим даже такой самостоятельно определяемой номенклатуры, как телеграфный стиль, не говоря уже о вязком стиле (номенклатура встречающаяся при описании речи психических больных), сухом стиле (номенклатура, известная с античных времен) и т.д., и т.п. И наконец, если бы такая общая стилистика существовала в реальности, то следовало ли рассматривать ее в ряду коммуникативных дисциплин?

 

Культура речи: от прескрипции до рекомендации.

Концепция культуры речи ясно изложена Е.Н. Ширяевым и отражена в специальном словаре «Культура речи. Энциклопедический словарь-справочник», что сильно облегчает задачу, решаемую в этой статье. Культура речи определяется как «область языкознания, занимающаяся проблемами нормализации речи, разрабатывающая рекомендации по умелому пользованию языком. Культура речи содержит в себе, таким образом, три компонента: нормативный, этический и коммуникативный» [10, с. 287].

В этой концепции наиболее понятен нормативный компонент. Литературная норма получила обоснование в трудах Пражской лингвистической школы и покоится она на тех же трех китах, что и функциональная стилистика: норма, вариант, узус. Разница в том, что языковая норма обслуживает другое коммуникативное качество речи: не уместность, а правильность или, как она обозначалась в античности, чистоту (буквально «латинство», в нашем случае – «русскость речи»). Сложность здесь возникает, во-первых, в связи с ослаблением позиции нормы как таковой, отступлениями в ряде случаев от императивной нормы к рекомендательной, утратой литературой нормозадающей функции, неадекватной ролью СМИ как института нормализации и т.п. Во-вторых, сложность связана с известным противоречием между коммуникативной оправданностью нормы здесь и сейчас и ее оправданностью в диахронической перспективе. На последнее противоречие обратил внимание еще К.С. Горбачевич [11, c. 47-48], но актуальным оно сделалось лишь в сегодняшней культурной ситуации, в связи с чем я предложил различать ближнюю и дальнюю прагматику говорящих [12]. Экологические идеи, в частности идея устойчивого развития и поддержания многообразия, дают окончательное обоснование языковой норме и ставят также проблему оскудения и обогащения литературного языка. Однако, с какими бы вызовами нормативная культура речи ни сталкивалась, сама ее роль и как научной, и как учебной дисциплины вполне понятна.

Иное дело – коммуникативный компонент культуры речи. Нормативный аспект делает культуру речи дисциплиной прескриптивной, как бы далеко ни заходила либерализация нормы, она имеет пределы и, скажем, словари не будут ориентировать нас на отнесение слова «кофе» ко всем трем родам сразу, а также к pluralia tantum или префиксам (ср.: «кофе брейк» или «кофебрейк»). Но коммуникативный аспект не может быть ничем, кроме рекомендации. Культура речи в этом смысле есть совокупность рекомендаций по достижению эффективности речи. А это с неизбежностью déjà vu  возвращает нас к рассуждениям о стилистике ресурсов и эффектов. Только здесь вторжение в область риторики становится уже совершенно очевидным. Если в своей «Практической стилистике» Д.Э. Розенталь давал в свое время ограниченный список риторических фигур, как бы намекая на некоторый культурный минимум, что было, кстати, уместно, в годы запрета на риторику [13], то в словаре «Культура русской речи» даются уже все риторические фигуры, попавшие в поле зрения авторов и заимствованные ими непосредственно из курсов риторик.

Конечно, такое расширительное толкование культуры речи, фактически принятое сегодня всеми, имеет право на существование. В конце концов, риторика как раз и занималась культивированием речи. Но специфика культуры речи как научной дисциплины от этого страдает. Страдает и риторика, у которой совершенно другой, не нормативный и не вариантный подход к речевым явлениям. Но практически уязвимость расширительной трактовки культуры речи проявляется даже не в этом. Дело в том, что при «наднормативном» понимании речевой культуры приходится ориентироваться на определенные речевые идеалы, а здесь мы сталкиваемся с нерешенными проблемами, которые неизменно всплывают в тех или иных учебных курсах культуры речи.

Сегодня ученые охотно говорят и пишут о речевых идеалах. И культура речи в коммуникативном аспекте могла бы, не вторгаясь особенно активно в зону риторики, сосредоточится именно на учении о речевых идеалах. Проблема в том, что, во-первых, такого общепризнанного идеала в нашем обществе сегодня попросту нет и ожидать его в условиях множественности элит и атомизации социума сложно. Но если идеала нет, нет смысла и включать его описание в учебники по культуре речи и риторики, произвольно присваивая своим языковым пристрастиям (у иного автора советским, у иного церковным) статус образца. Во-вторых, даже, если говорить о множественности идеалов, потребуется опираться на учение о языковой моде, которое сегодня находится в самом зачаточном состоянии. Не так давно вышла монография о феномене «модного» слова [14], с другой стороны в очерках по истории языка В.В. Виноградов приводит интереснейшие случаи противостояния дворянского и разночинского речевых идеала [15, с. 329 и сл.], с третьей стороны, есть попытки как-то суммировать советскую словесную эстетику [16]. Но все это лишь отдельные попытки, и серьезной теории на этот счет нет. Ее, по-видимому, и предстоит построить. Это представляется гораздо более перспективным, чем дублировать риторические знания в курсах культуры речи.

Третий аспект культуры речи называется этическим, что вызывает много вопросов. На практике под этикой здесь понимается этикет. Ср.: «Этика общения, или речевой этикет, требует соблюдения в определенных ситуациях некоторых правил языкового поведения». [17, c. 287]. Н.И. Формановская определяет речевой этикет следующим как «социально заданные и национально специфичные правила поведения, реализующиеся в системе устойчивых формул и выражений (стереотипных высказываний), применяемых в ситуациях установления, поддержания и размыкания контакта с собеседником, в системе Ты-Вы-форм общения, в выборе социостилистической тональности общения при ориентации на адресата и ситуации общения в целом». [18, c. 575]. Речь идет об известных устойчивых формулах, фактически о фразеологии, связанной с регулированием коммуникации.

Ю.С. Рождественский, на которого принято ссылаться, однако толкует речевой этикет шире, что видно из главы «Фольклорные правила речевого этикета» в его «Введении в общую филологию» [19, с . 20 и сл.]. Этикет – это не только клише, но и правила речевого поведения. Ср. определение этикета у Л.Е. Туминой в словаре «Эффективная коммуникация»: «Речевой этикет – правила, регулирующие речевое поведение собеседника. Речевой этикет включает систему национально специфических, стереотипных, устойчивых формул общения. Принятых обществом для установления контакта собеседников, для его поддержания и прерывания (в избранной тональности)» [20, с.413]. Очевидно, помимо клишированных конструкций, сюда входят некие максимы речевого поведения в духе Г. Грайса [21] или Дж. Лича [22]. Такие правила чаще рассматривают в рамках прагмалингвистики. По-видимому, если этикет – это клише для выражений приветствий или прощаний, то ценность его изучения повышается, когда речь идет об освоении иностранного языка или о каких-то тонких случаях, которых не так много и которые изучает все та же функциональная стилистика. Если же этикет есть нечто большее, чем клише, его изучение относится к области речевых идеалов, о чем говорилось выше.

Таким образом, в культуре речи можно увидеть не столько три составляющих, сколько два направления: нормативное и связанное с идеалами речевого поведения, т.е. в конечном счете – эстетическое, представляющее собой поэтику обыденной речи.

 

Прагмалингвистика: речевой акт и коммуникативное пространство.

Интересы прагмалингвистики и риторики пересекаются столь явственным образом, что невольно можно задаться вопросом: какая из дисциплин сегодня является лишней? В самом деле, и риторика, и прагмалингвистика имеют общую цель – изучают речь с точки зрения ее эффективности. При этом прагмалингвистика заведомо относится к области лингвистики, а риторика, во всяком случае классическая, выходит за ее пределы. Это предрешает и ответ: прагмалингвистика должна поглотить риторику, оставив в ее ведении лишь чисто филологический интерес к классическом наследию и медиевистике. Однако на поверку дело выглядит гораздо сложнее. То в риторике, что выходит за пределы лингвистики, актуально и востребовано, и было бы разумнее расширить эти пределы в сторону назревших задач, чем рассматривать риторику как донора для категориального аппарата лингвистики вообще и прагмалингвистики в частности. Дело в том, что при таком донорском подходе теряется собственно риторический взгляд на вещи. Возникает тривиальное прочтение привлекаемого аппарата, и мы получаем то, что уже знали до обращения к риторике. Это касается «прагмалингвистического» прочтения фигур во многих отечественных работах. При этом, если продолжать развивать именно отечественную тему, придется признать, что прилагательное «прагмалингвистический» наряду с прилагательным «антропоцентрический» в последние десять лет превращается в своеобразный пропуск в науку, часто камуфлирующий бледные и непоследовательные выводы, а то и отсутствие таковых. Жанр «положения, выносимые на защиту» дает здесь богатый материал.

В отличие от риторики, в поле зрения которой всегда была агора, т.е. коммуникативное пространство в целом, вследствие чего она и осуществила окультуривание этого пространства, в поле зрения прагмалингвистики находится лишь речевой акт. Это отражает процесс атомизации общения в постиндустриальных обществах (о нем писали видные социологи [23]), когда прагматика общения замыкается в отношениях «я – ты» и не касается отношений «я – мы». Иными словами, речевой акт живет в точке здесь и сейчас. Однако прагматика речи, ее целевые установки могут не только выходить за пределы здесь и сейчас, но и вступать в противоречие с сиюминутными установками. Выход за пределы здесь (я называю его дальней прагматикой) подразумевает общие заботы говорящих о коммуникативном благе. В частности, речь может идти и о соблюдении языковой нормы: в рекламе имеет смысл ради достижения эффекта нарушить эту норму, в то же время ради общего упорядочивания общения есть смысл эту норму соблюсти. При этом соблюдение нормы определяется не только внешним диктатом, скажем, законом о рекламе. Ясно, что частые ее нарушения в конечном счете повредят и рекламодателю, которому тоже предстоит жить в общем пространстве. Еще очевиднее это в случае с игрой на речевой агрессии, низких страстях человека, ксенофобии и т.п. С точки зрения риторики увязывать заботу об убедительности с общей гармонией – ее прямая обязанность. То, что позже стало прочитываться как внешнее украшение речи в контексте риторики (и просто классических языков!) было связано с идеей гармонии, достижения высокого порядка. Принцип «После нас хоть потоп» не был максимой классической риторики.

Трактовать публичную речь как речевой акт можно вообще лишь с большой натяжкой. Коллективный реципиент состоит из отдельных личностей, которые имеют возможность обсуждать услышанное и во всяком случае влияют друг на друга. В этом состоит эффект толп, описанный Сержем Московичи [24], но в этом же заключается и эффект обычного общественного мнения, аккумулирующегося в горизонтальных связях реципиентов политических речей или даже коммерческой рекламы. Имея опыт риторического консультирования, я с трудом могу представить себе практически полезный совет, данный публичной персоне на основании теории прагмалингвистики.

Выход за пределы сейчас (я называю это отложенной прагматикой) – это тот случай, с которым имеют дело PR и имиджелогия. Установка на поддержание долговременного эффекта может противоречить установке на сиюминутный эффект. Здесь риторика не имеет особых заслуг, но и теория речевых актов на этот счет молчит. Скажем, продать услугу любой ценой и выглядеть солидным продавцом в глазах постоянного клиента – разные установки. Вопросы отложенной прагматики остаются лакуной.

Теория речевых актов дала их типологию и, в частности, предложила категорию перформатива, оказавшуюся очень перспективной. Подобных заслуг за риторикой или иной коммуникативной дисциплиной не числилось. Разработка категории перформативности в противопоставлении текстуальности открывает большие возможности для изучения явлений, характерных именно для сегодняшней культурной ситуации, воистину здесь и сейчас [25; 26]. Далее, теория речевых актов дала представление о косвенном речевом акте, что также является ее собственным и притом плодотворным достижением. Одним из направлений, перспективность которых еще следует подтвердить, является изучение «скрытой прагмалингвистики» [27]. Все перечисленное лежит в собственной зоне прагмалингвистики и не вторгается ни в зону риторики, ни в зону стилистики или культуры речи. Несколько своеобразное место в прагмалингвистике занимают правила речевого общения. Поскольку изучается речевой акт, появление этих правил является для нее внешним и в рамках прагмалингвистики необъяснимым. Это зона дальней прагматики.На деле правила общения тоже присутствуют в речевых актах, но либо в специальных рассуждениях о языке, либо в виде замечаний, сопровождающих обычное общение, но сосредоточенных на метаязыке, например, когда один собеседник поправляет другого.

 

Риторика и ее стилистическая рецепция.

Пора ответить на вопрос, что же такое несет в себе риторический подход сам по себе и что теряется при стилистическом и прагмалингвистическом прочтении риторики. Думается, здесь следует выделить два принципиальных момента: прецедент и метаплазм.

Риторика возникла во времена, когда преодолеваемой сегодня границы между лингвистикой и экстралингвистикой не было, а лингвистическая рефлексия лишь возникала. Риторика сложилась в эпоху античной демократии как своеобразная самонастраивающаяся система культивирования публичного слова, как социальный институт, а не как кабинетная наука в обществе с развитыми институтами, пусть иногда и не поспевающими за вызовами времени. Риторическое мышление, стремящееся к тотальной каталогизации коммуникативных явлений, о чем так убедительно пишет С.С. Аверинцев [28], питалось прецедентами. Те прецеденты использования речи, которые с точки зрения современников были успешны (как в отношении эффективности, так и общественной пользы) получали свои наименования и включались под этими наименованиями в трактаты, где решающую роль играла не дефиниция, а иллюстрация («парадигма» в старых терминах). Вредные явления рассматривались в качестве солецизмов. Причем уже Квинтилиан подчеркивал, что фигуру от солецизма отличает фактически лишь удачный прецедент, легитимизирующей отклонение от нормы в качестве фигуры [29]. Отметим, что уже первые шаги неориторики были связаны с критикой непомерно развитой номенклатуры старых риторик и кочеванием одних и тех же примеров (парадигм) из трактата в тракт, т.е. с неприятием того, что и составляло суть древней риторики.

Прецедентность пронизывала все сферы риторики от общих мест до риторических фигур и тропов. Сегодня убедительно продемонстрирован семиотический механизм тропов и фигур. На основании этого механизма составляются их новые классификации. Относительно тропов положение этих классификаций выглядит особенно устойчивым. Современный автор будет удивлен, если он обратится к первому трактату, посвященному тропам. Вывод, к которому придет такой читатель, будет скорее всего не в пользу александрийского грамматика Трифона, автора этого трактата. Трактат покажется ему наивным и бессистемным. Меж тем как Трифон делал свое дело, без которого риторика не могла бы существовать. Он каталогизировал тропы. Ядро этих «тропов» (буквально «поворотов, уклонений», этимология сближает их с фигурами) составляют тропы в современном смысле слова, а периферия – это все то, что автор и его современники сочли достойным каталогизации. Мы могли бы назвать эти явления квазитропами [30, c. 288 и сл.].

Стоит ли оживлять такой своеобразный, «донаучный» подход только потому, что с ним связаны исторически первые упоминания о явлениях, которые сегодня изучены гораздо лучше (главным образом благодаря использования категории иконизма)? Думается, что стоит и сразу по трем причинам.

Во-первых, все эти маргинальные со стилистической и даже неориторической точки зрения квазитропы и квазифигуры классической риторики достойны того, чтобы современные коммуникативные теории обратили на них внимание. Здесь нет, к сожалению, места, чтобы входить в подробности и рассматривать забытые единицы старых риторик в новой коммуникативной ситуации. Более подробно см.: [31].

Во-вторых, следует помнить, что логический порядок в мир многочисленных единиц риторической элокуции не внесли ни стилистика, ни прагмалингвистика, ни культура речи или литературоведение, также пользующиеся риторической терминологией. Логический порядок был наведен с помощью семиотического рассмотрения старой номенклатуры. Следовательно, большого смысла отдавать эту номенклатуру на откуп перечисленных наук нет.

В-третьих, и это главное, именно с последней трети двадцатого века в связи с исключительным влиянием средств массовой коммуникации и прежде всего компьютерных сетей, ситуация становится похожей на ту, которая породила античную риторику. Система нуждается именно в самонастройке, ибо возможности ее регламентации извне стремительно сокращаются. При этом растет количество различных прецедентов, нуждающихся в рефлексии и номинации. Номинированное явление можно оценить как полезное или как солецизм и в зависимости от этого «продвигать» или нет его в общественном сознании, например, пользователей глобальной сети.

Относительно недавно появился и «самообзначился» так называемый олбанский язык. С точки зрения стилистики и культуры речи это интенциональное отклонение от правил орфографии. Но такое определение ничего объясняет. Интенциональные отклонения встречались и раньше, а олбанский язык – конкретный прецедент, создавший известные высказывания, прецедентные же по своей природе. С риторической точки зрения олбанский язык – это новая фигура, своеобразная разновидность ономатопеи (в исконном значении термина, не связанном непосредственно со звукоподражанием). Риторика как учебная дисциплина, признав целесообразность такой фигуры в видах орфографической рефлексии, должна включить ее в свой школьный курс. Если же данная фигура будет признана солецизмом, то и тогда она должна быть включена в курс с соответствующим комментарием. Все это, разумеется, бесконечно далеко от того, что сегодня имеет место в школьной риторике, разработанной в духе учения о речевом этикете. Но это отвечает именно риторической логике, и это было бы полезно именно сегодня.

Риторика, как известно, не была историчной, что, кстати, сближает с мироощущением человека массового общества. Но сегодня имеет смысл составлять новые номенклатурные списки коммуникативных явлений. Это будет не неориторика, а старая риторика, спроецированная на сегодняшнюю коммуникативную ситуацию. Напомним, что риторическая номенклатура касалась не только элокуции, но и диспозиции, и инвенции.

Если в отношении диспозиции логический порядок был наведен с опорой на учение о мотивированных знаках, то в области риторической диспозиции такого же порядка можно ждать от современных теорий композиции, опирающихся на теоретико-информационную модель текста. Наибольший интерес здесь представляет так называемая стилистика декодирования, включающая теорию выдвижения [32]. Слово «декодирование» предполагает ориентацию названного подхода на реципиента речи, но в действительности эта теория равно подходит и как рекомендация для продуцента речи, так что сегодня говорят уже и о стилистике кодирования [33]. Суть теории выдвижения состоит в управлении вниманием реципиента речи через внутреннюю иерархию текста, не совпадающую с его линейным развертыванием. Это превращение текста из линейного в нелинейный осуществляется либо с помощью таких сильных позиций, как заглавие, стимулирующих процедуру герменевтического круга, либо через так называемые схемы выдвижения, то есть искусственное создание в тексте сильных позиций. Любопытно, что автор теории выдвижения И.В. Арнольд настаивает на незакрытом характере схем выдвижения, демонстрируя тем самым искомый прецедентный подход. Другое существенное отличие риторики от других коммуникативных дисциплин есть обращение к категории метаплазма, что сразу сдвигает понимание речи от выбора из закрытого списка вариантов в сторону континуальных преобразований. Мне уже случалось писать о том, чем фигура, понимаемая как метаплазм, отличается от фигуры, понимаемой как некий выбор из парадигмы предложения [34]. Если риторику и толковать как выбор вариантов, то это скорее выбор стратегий, чем выбор единиц. Метафора – это стратегия, а не выбор из конечного набора метафор, «приличных» в том или другом случае. Выбор анафоры это не просто выбор из парадигмы предложения или парадигмы сложного синтаксического целого, это определенная установка на повтор начальных элементов, а уж сколько раз их повторять, какое количество начальных элементов вовлекать в повтор – это другой вопрос. Всякий раз мы сталкиваемся с неким пластическим преобразованием речи, которую мы растягиваем, сжимаем или скручиваем. Лепя речь, мы придаем ей определенный образ, сообщаем ей то, что можно было бы в соответствии с этимологией назвать информацией в буквальном смысле слова – придания формы.

Глубоко закономерно то, что этими образами в новое время заинтересовалась семиотика, установив их иконизм, т.е. изоморфизм по отношению к плану содержания речи. Такой повышенный изоморфизм (в поэтических терминах гармония) формы и содержания обладает дополнительной убеждающей потенцией через ясность, что составляет ядро Аристотелевой трактовки, или через своеобразное внушение, как в концепции Горгия. Внушение же поддерживается не только иконизмом, но и игрой симметрии самой по себе, т.е. горгианскими фигурами. Современные модели манипулирования общественным сознанием, не горгианские по своей природе, вовсе незнакомы риторике, так как они заимствованы из области гомилетики, откуда были перенесены в тоталитарную риторику, а затем в коммерческую рекламу. Это особая часть риторики – теория манипуляции, которая получила развитие совсем недавно. Иногда такую манипуляцию именуют суггестией. В этом случае горгианское манипулирование и манипулирование, основанное на перенесении методов церковной проповеди в ораторику повседневности, не различаются.

Традиционно риторика является наукой об убеждающей речи, но в широком смысле ее можно трактовать как науку о речевом воздействии, включив тем самым и риторику манипуляций. Однако во всех случаях она не должна сосредотачиваться на вопросах уместности, тем более уместного выбора, что является прерогативой стилистики. Риторика плохо «работает» стилистикой, как показывает опыт риторик декорума, историческая функция которых была создать стилистики, риторику же они обогатили мало. Там, где идут споры, какая метафора приличней, как в теории красноречия Ломоносова, риторике делать нечего. М.В. Ломоносов решал и решил совершенно иные задачи. Он лишь вынужден был пользоваться привычными риторическими категориями. Нечего делать риторике и с речевым этикетом. В этом смысле существующий курс школьный риторики не вполне риторичен.

 

Система координат.

Координаты, в которых лежат анализируемые дисциплины, можно представить себе как сосредоточенность на той или иной прагматике: ближней (здесь и сейчас), дальней (здесь и во всем коммуникативном пространстве), отложенной (сейчас и в будущем). Целиком на ближней прагматике сосредоточена прагмалингвистика. На дальней – функциональная стилистика и культура речи в точном смысле слова. На проблемах отложенной прагматики, в решении которых практически заинтересованы PR и имиджелогия, могла бы сосредоточиться интенциональная стилистика. Подобная стилистика могла бы вырасти из изучения стилистического эффекта, но при условии увязывания этого эффекта с желанием говорящего произвести то ли иное впечатление. Такое направление представляется перспективным и выглядит естественно, если вспомнить задачи, которые стоят перед стилистами в широком смысле слова – людьми, которые дают рекомендации по стилю одежды, внешности, поведению. Если же опрокинуть сегодняшнюю ситуацию в экспрессивной стилистике в мир моды, мы получили бы теоретиков, которые изучают экспрессивные свойство каблуков или усов безотносительно к решению конкретной задачи.

Риторика по своей природе занимается согласованием интересов ближней и дальней прагматики. Ближняя и отложенная прагматика должны согласовываться в PR как институте. Но никакой теории на этот счет не существует, так как серьезным лингвистическим аппаратом теория связей с общественностью не располагает, и на практике дело не идет дальше рекомендаций писать пресс-релизы по принципу опрокинутой пирамиды: от важного к деталям и другим подобным советам. Вопрос о согласовании отложенной и дальней прагматики не только никогда не решался, но никогда и не ставился.

 

Литература

1. Шмелева Т.В. Речеведение // Культура речи. Энциклопедический словарь- справочник. М., 2003.

2. Матезиус В. Общие принципы культуры языка// В. Матезиус избранные труды по языкознанию. С.. С. 210-221.

3. Ору С. Д’Аламбер и синонимисты // Ору С. История. Эпистемология. Язык. Пер. с французского. М., «Прогресс», 2000. С. 319-342.

4. Лахманн Р. Демонтаже красноречия. СПб, 2001.

5. Данилевская Н.В. Стилистический эффект // Стилистический энциклопедический словарь русского языка. М., 2006.

6. Винокур Т.Г. Закономерности стилистического использования языковых единиц. М., 1980.

7. Данилевская Н.В., Кожина М.Н., Салимовский В.А Стилистическое задание // Стилистический энциклопедический словарь русского языка. М., 2006.

8. Хазагеров Г.Г. Обессмысливание научного дискурса как объективный процесс // Социологический журнал, № 2, 2010.

9. Кожина Н.М. Стилистика // Стилистический энциклопедический словарь русского языка. М., 2006.

10. Ширяев Е.Н. Культура речи //Культура речи. Энциклопедический словарь-справочник. М., 2003.

11. Горбачевич К.С. Вариантность слова и языковая норма. Л., 1978.

12. Хазагеров Г.Г. Ось интенции и ось конвенции: к поискам новой функциональности в лингвокультурологических исследованиях // Социологический журнал, 2006, № ½.

13. Розенталь Д.Э. Практическая стилистика русского языка. М., 1977.

14. Журавлева Н.Г. Феномен «модного» слова. Ростов-на-Дону, 2009.

15. Виноградов В.В. Очерки по истории русского литературного языка XVII-XIX веков. М., 1982.

16. Романенко А.П. Советская герменевтика. Саратов, 2008.

17. Ширяев Е.Н. Культура речи // Культура русской речи. Энциклопедический словарь-справочник. М., 2003. С. 287-290.

18. Формановская Н.И. Речевой этикет // Культура русской речи. Энциклопедический словарь-справочник. М., 2003, С.575-578.

19. Рождественский Ю.С. Введение в общую филологию. М., 1979.

20. Тумина Л.Е. Речевой этикет//Экспрессивная коммуникация: теория, история, практика. Словарь-справочник. М., 2005.

21. Грайс Г.П. Логика и речевое общение // Новое в зарубежной лингвистике. Выпуск XVI.

22. Leech G.N. Principles of pragmatics. L.,NY., 1983.

23. Бауман З. Индивидуализированное общество. М., 2005.

24. Московичи С. Век толп. М., 1998.

25. Солодовникова О.В. Эстетизация современной культуры и формы ее представления. Автореф. канд. дисс. … филос. Наук. Томск, 2002.

26. Четыркина И.В. Перформативность как универсальная черта текстов прагматической направленности (на материале древнегерманских заговоров и современных рекламных текстов)"// Сфера языка и прагматика речевого общения: Междунар.сб.научн.тр. Краснодар, Т.1, 2002.С.226-232

27. Матвеева Г.Г. Функциональная и скрытая прагмалингвистика // http://rspu.edu.ru/pageloader.php?pagename=science/scientific_directions/pragmalinguistic_school/publications/matveeva_9

28. Аверинцев С.С. Риторика как подход к обобщению действительности // С.С. Аверинцев Риторика и истоки европейской литературной традиции. М., 1996. С. 158-190.

29. Хазагеров Г.Г. Риторика vs. стилистика: семиотический и институциональный аспект// Социологический журнал, 2008, № 3.

30. Хазагеров Г.Г. Квазитропы и описания // Г.Г. Хазагеров Риторический словарь. М., 2009. С. 288-312.

31. Маргиналии в области тропов как контекстуальный феномен // X Виноградовские чтения. Текст и контекст: лингвистический, литературоведческий и методический аспекты. Том 1. М., 2007.

32. Арнольд И.В. Семантика. Стилистика. Интертекстуальность. СПб., 1999.

33. Баженова Е.А. Стилистика кодирования // // Стилистический энциклопедический словарь русского языка. М., 2006. С. 420.

34. Хазагеров Г.Г. Вариант и метаплазм // Седьмые международные Виноградовские чтения «Русский язык в многоаспектном описании», М., 2004.