Персоносфера и топика

Гуманитарный ресурс

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

1. Вещество – энергия – информация – Х?

Выживаемость любой системы так или иначе связана с ее ресурсами. Наш век, считающийся информационным, характеризуется тем, что информация впервые была осознана человечеством как полезный ресурс, и это дало совершенно новый взгляд на мир. В свое время об этом много писали. Обычно в таких случаях рассматривается триада «вещество – энергия –  информация», с нею связывают три взгляда на мир: статический, динамический и системный, и говорят о трех видах ресурсов: вещественном, энергетическом и информационном. Очевидно, что к каждому следующему виду нарастает его «идеальность», «динамичность», «активность», близость к миру живого, в том числе к миру человека. Вопрос о существовании четвертого элемента,  о продолжении триады «вещество – энергия – информация» на первый взгляд  представляется чисто умозрительным, если не праздным. Иногда, впрочем, говорят о знаниях, как о следующей за информацией ступени, но звучит это недостаточно убедительно и серьезных выводов за собой не влечет. 

Если понимать под системой элементы и их отношения, как это и было сделано в кибернетике, то это будет отвечать именно информалогическим представлениям о мире. Если же говорить о гомеостате, т.е. о системе, стремящейся к самосохранению, то здесь появляются еще и телеологическое измерение: у системы есть присущая ей цель – самосохранение. Совершенно очевидно, что категория информации занимает по отношению к телеологическим категориям такое же примерно место, какое энергия занимает по отношению к самой информации: внешне информационные процессы выглядят как энергетические, а телеологические  как информационные. Поэтому, скажем,  включение интенции, т.е. намерения адресанта сообщения, в модель информационного процесса не обращает на себя ничьего внимания и выглядит как нечто тривиальное. Любопытно, однако, что поздняя модель речевой коммуникации (трансакционная), фактически обесценившая роль намерений адресанта в коммуникативном процессе, сразу же обнаружила всю сложность телеологических категорий и несводимость их к категориям информационным. Как только в модели общения игнорируются различие между намеренно переданной информацией и информацией, «считанной» адресатом, мы декларируем принципиально новое представление об общении (возможно, контркультурное).    

Интенция – принципиально надинформационная  категория, включающая телеологический аспект, не позволяющий корректно описывать ее в чисто информационных терминах. Интенция еще более «идеальна», более «активна», более «антропологична», чем информация. Вместе с тем она находится в том же ряду, что информация, энергия и вещество, образуя с этими сущностями  классическую матрицу из четырех элементов. Такими матрицами описываются многие явления как в природе, так и в гуманитарном мире (мне случалось предложить ее для описания убеждающих речей и раскрытия природы символа). Ниже мы попробуем построить такую матрицу, дабы продемонстрировать связь четвертного, телеологического компонента (назовем его интенцией) с первыми тремя. Сейчас же, не пускаясь в глубокие обобщения и фантазии относительно телеологических категорий в  естественных науках, обратимся непосредственно к гуманитаристике.

Применительно к наукам о человеке представление об интенциональных процессах как о процессах более сложных, чем информационные, выглядит особенно очевидным. Но главное заключается в том, что из признания телеологической надстройки над информацией вытекают как теоретические, так и практические выводы, особенно существенные в свете тех вызовов, с которыми сталкивается сегодня культура.

Итак, попробуем показать, что же представляет собой интенциональный ресурс в отличие  от ресурса информационного. Этот интенциональный ресурс применительно к гуманитаристике назовем гуманитарным ресурсом.

 

2. Два вида гуманитарных ресурсов.

Гуманитарный ресурс – это не просто информация или «знания», это мир намерений, воль, которые по-своему организуют информационное пространство. Без этого ресурса любая информация будет в прямом смысле слова бесчеловечной.

Нетрудно увидеть два основных носителя гуманитарных ресурсов. Первый – это персоносфера, а второй – концептосфера, принятая с некоторыми оговорками.

Персонифицированные знания, знания, организованные Учителем (вероучителями, учеными, писателями, родителями, историческими или даже вымышленными персонажами), конечно, не сводимы к информации как таковой. Деперсонификация информации о мире всегда вела и ведет к падению гуманитарной культуры, к дегуманизации культуры, к культурному редукционизму. Стратегическая ошибка поструктурализма, на мой взгляд,  лежит именно в непонимании  этого обстоятельства. Никакая цитатность, интертекстуальность, «децентрация», никакой «культурный бульон», никакая семиосфера, наконец,  не восполняют ни для общества, ни для личности того ресурса, который образует мир живых и вымышленных персонажей, т.е. персоносфера. От другого человека или даже от вымышленного персонажа мы получаем ни биты информации, а некие одноприродные с нами импульсы, организующие информацию вокруг себя. В данном случае аналогия между процедурной (командной) и декларативной (данной) информацией нежелательна, так как она игнорирует названную одноприродность.

Разрушение персонажа в экспериментальном романе прошлого века гармонировало с постструктуралистскими рассуждениями о «смерти автора» и о гипертексте как о модели культуры. Введение в рассмотрение телеологических категорий расставляет все по местам. Исчезает, в частности, иллюзорная вторичность письма, так как люди не живут в безличном мире знаков, а действуют сообразно со своими собственным интенциями, а следовательно, их письмо будет по определению первичным, как бы  ни повторялись в нем общие места.  Другое следствие включения интенции в поле зрения исследователя заключается в понимании того, что гипертекст – плохая модель культуры, ибо в нем разрушается последовательность развертывания текста как носитель авторской интенции, т.е. разрушается то, что в стилистике декодирования называлось принципом выдвижения, а в школьных сочинениях – «ролью композиции в раскрытии содержания». Культура, понимаемая как гипертекст, разом лишает авторов не только их воли, но и их человеческой целостности. Гипертекст – это не культура, а лишь одинокий мир конечного пользователя. Чтобы описывать культуру, тексту необходима интенциональная навигация.  

Самый главный с практической точки зрения вывод, вытекающий из существования персоносферы как носительницы интенционального ресурса, может быть сформулирован так: чем беднее общественная персоносфера, тем примитивнее культура этого общества, тем меньше гуманитарный ресурс и меньше для такого общества шансов на выживание. То же относится и к индивидууму, к любой организации и т.п. Всюду, где речь идет о гуманитарных системах-гомеостатах, этот вывод будет справедлив.

Поразительно, что тоталитарные режимы действовали по отношению к персоносфере в том же направлении, что и отталкивающиеся от них постмодернисты. Правда, эти режимы занимались весьма изощренной деперсонализацией. Они боялись влияния независимых авторитетов и поэтому постоянно упрощали и редактировали биографии умерших, открыв для себя «смерть автора» раньше, чем это сделал известный французский постструктуралист.  С живыми они поступали проще. Их отношение к личности ученого вполне вписывается в модель «голова профессора Доуэля»: нужны знания, а не человек. Оскудение персоносфер тоталитарных культур – одна из причин их коллапса. По отношению к тоталитаризму отечественному, который не был разрушен внешней силой, это вполне   доказуемо. По-видимому, деперсонализация современной массовой культуры, отсутствие устойчивых авторитетов и наличие авторитетов дутых, условных, квазиперсон вроде героев шоу-бизнеса являются для этой культуры серьезным фактором риска, возможно, способным и ее привести к явлениям, аналогичным распаду тоталитарных языков и символов.

Другой вид гуманитарного ресурса – это уже не персонифицированные, но свойственные обществу или личности палитры чувств и моральные заповеди. Это то, к чему обратился Аристотель, когда писал свою «Риторику»: «страсти», на которых основываются доводы к пафосу, и нравственные постулаты, на которых строятся доводы к этосу. Это субперсональный уровень, однако уже он не может быть адекватно понят в терминах информации.  Какого рода информацию мы получаем, прочитав стихотворение в прозе Тургенева? О том, что розы были хороши? Нет, мы получаем некий интенциональный импульс, через который к нам приходит достаточно сложное по своему оттенку чувство сожаления о прошлом, окрашенное в тонкие элегические тона. Подобного чувства может просто не быть в палитре отдельной личности, им могут не располагать примитивные культуры или примитивные люди, не приобщившиеся к миру сложных чувств.

Риторика, которая подходит к проблемам убеждения сугубо прагматически, хорошо знает, что, апеллируя к пафосу (буквально «к  выстраданному»), надо учитывать состояние эмоциональной памяти слушателей. К тому, чего в этой памяти нет, апеллировать бесполезно.  Дидактика, работающая в модальности должного, стремится расширить палитру чувств у своих воспитанников.  Экология культуры или просто культурология в своем стремлении зафиксировать индивидуальные особенности данной культуры в данный исторический момент должна оценить богатство этой палитры у той или иной общественной группы, у общества в целом. Экология, кроме того, должна подсказать пути культурной реабилитации.

Обратимся к проблемам культуры речи, чистоты языка. В чем опасность жаргонизации литературного языка? Разве эта опасность лежит в русле информационных процессов? Жаргон препятствует возможности выражать сложные интенции, картина мира уплощается, сложное редуцируется, торжествует примитив. Все это означает, что скудеет интенциональный ресурс. Конечно, при этом скудеет и информация – сокращается словарный запас, уменьшаются биты в индивидуальных и общественных базах данных. Но с таким же успехом можно сказать и что скудеет вещество: на слова в словаре  уходит меньше типографской краски. Разумнее, однако, считать, что оскудение информационного ресурса есть следствие оскудения ресурса интенционального. Так разумнее считать, потому что ознакомление с новыми словами не приведет к реабилитации гуманитарного ресурса. Скорее, такая реабилитация возможна через тексты культуры: песни, драмы, стихи. Причем наличие исполнителя существенно. Если же это запомнившийся исполнитель, мы имеем дело  уже с персоносферой. 

Можно ли отождествить этот субперсональный уровень интенциональности (пафос и этос) с концептосферой? Совершенно точно, что  его нельзя отождествить с семиосферой Ю.М. Лотмана. Семиосфера как раз и представляет собой тот культурный бульон, в котором информация, что называется, варится в собственном соку. В ней нет носителей целеполагания, она текстоцентрична, а не персоноцентрична, с учетом же интертекстуальности и гипертекстуальности она теряет даже текстоцеричность, оставаясь именно тем, что и декларировалось – знакоцентричной.

Что же касается персоносферы по Д.С. Лихачеву, то она, как кажется, допускает разные трактовки, поскольку по-разному трактуется сам концепт. Если понимать концепт в духе логической семантики как объем смысла в отличие от границ значения, то это не имеет отношения к интенциональности. При этом следует признать, что такое определение концепта прозрачно и, несомненно, работает при описании языка. Если же понимать концепт как «сгусток культуры», что выглядит не вполне понятно и зачастую ведет ко всевозможным популистским спекуляциям, то это, надо признать, ближе к описываемому явлению. Только в таком случае надо либо доопределить концептосферу, либо ввести какой-нибудь новый термин. Если под сгустком культуры, под коннотациями культуры понимать ее интенциональные импульсы, то это будет искомая субперсональная область гуманитарного ресурса. Важно понять, что мир топосов сам по себе представляет собой некие информационные заготовки, а мир пафосных и этосных атомов (концептосфера?) представляет собой те управляющие этими заготовками импульсы, которые организуют информацию в соответствующие этим импульсам последовательности. Причем гомогенность человека по отношению к такой концептосфере сохраняется, а значит, и аналогия с однородностью декларативной и процедурной информации остается неверной.    

Вообще же понятие гуманитарного ресурса имеет сугубо инструментальное значение. Эта категории экологической культуры, с помощью которой мы можем судить о зонах риска и предлагать процедуры культурной реабилитации. Понятие же информации в данном случае лишь затемняет общую картину, так как является индифферентным по отношению к телеологической проблематике.

 

3. Четвертый взгляд на мир.

Теперь об обещанной матрице. Рассмотрим две такие кардинальные категории бытия, как пространство и время, и выделим две такие фундаментальные оппозиции, как дискретность/континуальность и последовательность/одновременность. Названные противопоставления имеют не только объективный, но и субъективный смысл, так как являются важнейшими признаками, по которым противопоставляются левополушарное и правополушарное мышление. Субъективность, антропоцентризм предлагаемой матрицы вообще-то принципиален, так как речь идет не только (не столько?) о физическом мире, но и о взглядах на окружающий мир.

В качестве логического типа оппозиции лучше всего выбрать оппозицию  привативную, хорошо зарекомендовавшую себя при описании устройства естественных языков, т.е. такую, когда явное наличие признака противопоставляется не его полному отсутствию, но его нейтрализации.

В левую часть матрицы поместим колонку из энергии и вещества, для которых в целом не характерна дискретность (нейтрализация признака), во всяком случае, она нехарактерна для наших повседневных представлений, базирующихся на наблюдениях  над обычными объектами, а не над объектами микромира, по отношению к которым, возможно, также следует говорить о нейтрализации признака. В правую колонку поместим заведомо дискретные сущности: интенцию и информацию. Характерно, что синкретическое мышление (мифологическое, художественное, мистическое) охотно работает с энергетическими категориями (биополе, аура и прочее) и противится выделению квантов информации – битов и байтов, а также прямому называнию вычлененных  намерений. Вещество и  энергия для человека всегда были  прибежищем континуальности, нерасчлененности, порождая и соответствующий взгляд на мир.  В математике ему соответствуют геометрические объекты (вещественный взгляд) и объекты математического анализа (энергетический взгляд). Переход от вещественности к энергетичности, т.е. к рассмотрению геометрических объектов методами математического анализа был осуществлен через введение динамических категорий, что позволило решить антиномию непрерывности-дискретности.  

В верхней строке у нас окажутся энергия и интенция в качестве сущностей, для которых последовательность, неодновременность, являются коренным свойством. Информация же попадет в одну строку с  веществом. Это не должно нас удивлять: любой произвольно выбранный кортеж сигналов остается информацией, и только телеологические категории, намерения, если говорить о человеке, придают этому кортежу иной смысл, что неизбежно влечет и определенный порядок. Простая нелинейность гипертекста вносит некоторую сумятицу в замыслы автора (перетасуйте фразы из «Войны и мира»), но с информацией при этом ничего не происходит.  На заре математической лингвистики высказывались, правда, мысль о противопоставлении семантической и прагматической информации. Под последней понималась та информация, что сужает поле выбора реципиента сообщения. Однако даже такой функционально-прагматический подход оставался чисто информационным, так как ничего не говорил о намерениях активной стороны информационного процесса. Если переход от вещественного взгляда на мир к энергетическому иллюстрируется  движением  от геометрии к анализу, то переход от энергетического взгляда на мир к информационному –  переходом от анализа к алгебре.

Материя и информация – вещи «косные». Для господства вещественного и информационного взгляда на мир равно неинтересны исторические категории. Интерес к историзму возник с Новым временем и начал падать в конце первой трети двадцатого века. В языкознании, например,  историзм связан с развитием сравнительно-исторического языкознания. Структурализм резко сместил парадигму, и это началось уже с Фердинанда де Соссюра, когда впервые прозвучало слово «система». С распространением информационных представлений резко упал культурный рейтинг такой «энергетической» категории, как «прогресс». Бросающееся в глаза сходство современного мира с миром средневековым имеет под собой одно важное основание – отказ от историзма. Информационный взгляд на мир породил новую анонимность текстов, с который по-донхикотски сражается старая система защиты авторских прав. Информационный взгляд на мир разрушил целостность текста, вернул к жизни вариабельность текста и т.д.

Интенциональный взгляд на мир сродни энергетическому в том отношении, что он  реабилитирует историзм, акцентирует эволюцию и преемственность, реабилитирует статус так называемых великих людей прошлого и, быть может, создает этим стимул к совершенству, репрессированный информационной культурой. Вместе с тем интенциональный подход близок и информационному, в нем нет той почвы для опасных утопий, которую создал на своем излете «энергетический» век, позволивший спекулировать категорией будущего на фоне нарастающей дегуманизации. Интенциональный подход гуманитарен по определению и, по-видимому, наименее мифологичен, ведь мифологическому мышлению присущи континуальность и одновременность, а интенциональность – это дискретность и последовательность, т.е. то, что считается признаком рационального мышления.