Разное

Виктор, или Замогильная жизнь

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

1. Пролог.


До того, как Константина Голубенко убило током, ничего необычного в его жизни не происходило. Позже, когда он стал представляться Виктором, ходить на танцы и вступать в случайные связи с женщинами, все в корне изменилось. Домой после похорон он не вернулся, а поселился в заброшенной электрической подстанции, куда притащил дверцу от зеркального шкафа и раскладушку. В той жизни, которую он теперь повел и которую вполне разделял со своим окружением, (исключая, конечно,  Лидию Филипповну), не хватало какого-то стрежня или основания. Ученые люди называют этот стрежень рефлексией, а на языке  тех лет, когда протекали описанные здесь житейские события, т.е. на заре шестидесятых годов, этот недостающий элемент  звался сознательностью и ответственностью.

Лидия Филипповна уже пожила на этом свете, к тому же она была из так называемых «бывших» и многое повидала. Сначала она училась в Смольном институте для благородных девиц, потом некоторое время провела на каторге, где топором обрубала колючие ветви сваленных сосен, а уже после всего этого работала заведующей районной библиотекой и выдавала пенсионерам почитать романы Георгия Мокеевича Маркова и других советских писателей. Виктор познакомился и, если так можно выразиться, подружился с Лидией Филипповной, потому что подстанция примыкала к ее дому. Он часто помогал ей  поднять на третий этаж кошелку с продуктами, охотно чинил в коридоре проводку, а на праздник 8 марта приносил букеты цветов, которые собирал на кладбище с нескольких могил сразу.   Лидия Филипповна в свою очередь была расположена к отзывчивому Виктору, поила его чаем и даже подарила давно залежавшиеся в ее кофре галстуки.

Самым странным в странной дружбе Виктора и Лидии Филипповны были как раз вечерние чаи, на которых неизменно присутствовал большой и развязный черно-белый кот Амикошон, которого Виктор  считал говорящим.  Лидия же Филипповна полушутя-полусерьезно говорила, что месье Амикошон в прошлом был весьма легкомысленным бонвиваном, что и довело его до кошачьего обличья. При всем том чаепития с котом и смолянкой в общем и целом оказывали на Виктора положительное воздействие, отчасти служа противовесом той кладбищенской среде, которая понуждала Виктора вести разгульный образ жизни и пить кровь.

Виктор Голубенко, или, как теперь он стал называться, Виктор Витютеньев, в общем-то был добрым  малым, и настрой его, как сказали бы сегодня, был позитивным. Он хотел жениться на хорошей девушке и мастерить с сыном аэропланы из тонких палочек и папиросной бумаги. Вместо же всего этого он неизменно возвращался к могильной плите, где его поджидали кладбищенские циники, самогон тети Кэры и кровяная колбаса. И только ангел с прилепленным к губам окурком не принимал участия в сумеречных пирах и смотрел поверх голов туда, где на железнодорожных путях коротко и тоскливо свистел маневровый паровозик, задавивший тетю Кэру. Впрочем, раза два в месяц в такие же сиреневые сумерки сидел Витютеньев в комнатке Лидии Филипповны, «под часами, замолчавшими давно», как пел когда-то поэт Александр Вертинский.

По утрам Виктор отсыпался в трансформаторной будке, отгородившись от внешнего мира табличкой «опасно для жизни».   

2. Валя Яркина.

Жизнь представлялась Валентине Яркиной праздничной, потому что ей было приятно смотреть на себя в зеркало, потому что у нее были крупные, красивые бусы, и сама она была студенткой заочного пищевого института, официально ВЗИПП, а впоследствии должна была стать специалистом по холодильным установкам. Пока же у нее не было одного пальца вследствие неосторожного обращения с мясорубкой, а работала она помощником инженера по технике безопасности на одном из предприятий ВОС (всероссийское общество слепых), где в ее компетенцию входили проточные вентиляционные устройства. Совсем недавно она познакомилась на улице с интересным молодым человеком с красивым именем Виктор Витютеньев и сегодня назначила ему свиданье под часами, укрепленными на гранитном столбе в Кировском садике.

В этот вечер Виктор не пошел на Братское. Он искупался в городской бане, надел на голову специальную сеточку, чтобы волосы не растрепались, пока сохли, и вернулся в родную подстанцию. Железную дверцу он оставил полуоткрытой, чтобы видеть себя в зеркале, а сам стал один за другим примерять подаренные Лидией Филипповной галстуки. Остановился он на галстуке в широкую красную полоску и пожалел, что не имеет запонок. Рубашка была на нем голубая, а брюки, какие есть. Туфли же он тщательно почистил щеткой, а потом еще отполировал суконкой.

Деньги Виктор в последний раз заработал тем, что разгружал ящики с соками и водами для буфета кинотеатра «Победа», и денег тех осталось немного, а именно: один рубль и сорок копеек. Этого должно было хватить, потому что в кинотеатр он поведет Валю летний, смотреть «Человека ниоткуда», а там нет буфета и не надо покупать пирожных. А мороженое стоит двадцать две копейки максимум. Останется еще на лимонад, который они откроют о скамейку.

В Кировском садике сладостно пахло цветами кашки и свежестью, потому что сторож поливал из шланга могилы похороненных в садике четырех чекистов. Виктор относился к этим могилам свысока, считая их ненастоящими. Настоящие были на Братском, но туда он не стремился. Однако и помимо нелюбимых могил в садике цвела разнообразная культура: клены были выстрижены приятными зелеными шарами, красные канны цвели возле пьедестала Кирова в гранитных корытцах, а на углу, где стоял столб с часами, был телефон-автомат и киоск «Союзпечать». 

Валя Яркина пришла на свиданье в желтом платье с красными цветочками. От нее пахло тонкими духами «Чайная роза». На ней были крупные вишневые бусы, и у нее были медовые волосы, а вся она была похожа на пчелу. Смелый Виктор взял ее под руку, и они зашагали в сторону летнего кинотеатра «Весна», что находился в другом садике, закрытом, где за вход вечером брали 10 копеек.

Купили эскимо и зеленый лимонад. А потом стали целоваться.  Сначала Виктор поцеловал бусы, потом губы, а потом уже шею. И тут почувствовал он неизбежное томление, дыхание перехватило, зубы заныли, и тонкие, как макароны, полые клыки проросли и выдвинулись во рту. Тихо прикусил вурдалак нежную шею девушки.  Он знал, что это нехорошо, но это было прекрасно и совсем не так, как говорят об этом кладбищенские циники, сопровождая свои гнусные речи непристойными причмокиваниями. Сладко кружилась голова, цепенел Виктор, обмякала  Яркина, звезды разгорались на фиолетовом небе. Жить бы и жить и не таскаться на кладбище.

Валентина вернулась домой счастливой, только немого болел живот и хотелось продолжения ласк. Она напевала песенку из кинофильма «Человек ниоткуда»:

Примите племя тапи,
И дело будет в шляпе.

Быстро взошла она по деревянной наружной лесенке и скрылась в гуще дикого винограда, оплетавшего галерейку старого двухэтажного дома. Виктор вздохнул и покинул тихий дворик.

Ему тоже было хорошо, но печальные мысли терзали его душу. Он знал, что Яркина начнет бледнеть и хиреть, что она сляжет в больницу и что кладбищенская компания будет проситься к ней в палату. Он знал также, что пока еще может остановиться, стать совсем хорошим, оставить Валю или, быть может, даже жениться на ней, не злоупотребляя кровопусканиями и обзаведясь ячейкой общества – семьей. Но сможет ли он себя удержать, сможет ли поставить точку?

Ему захотелось сделать Вале подарок. А что если он наберет на Братском цветы и утром положит их на подоконник того окошка, где только что зажегся свет? Вот только не хотелось бы сейчас встретить своих приятелей. Но, может быть,   могильный пир уже закончился? Понадеялся Виктор на кладбищенский авось,   вздохнул еще раз и потащился на Братское.

Город уже засыпал, а на окраинных улицах, где были разбиты все до одного фонари, было совсем темно. Светили только щели деревянных ставень, да горел свет в дежурном трамвае, притихшем у последней диспетчерской.

На кладбище Виктор издали заприметил красные папиросные огонечки и поспешил их обойти, ступая совершенно бесшумно. Но приятели почуяли собрата, и вскоре он уже сидел в ограде вместе со щуплым и злым Выходным, с тетей Кэрой и угрюмым верзилой Лёжачим.

- Обществом нашим брезгуешь? – спросила тетя Кэра. – Или зазнобу завел?

Растерянный Виктор Витютеньев не успел ответить нахальной тете Кэре. Выходной, жадно затянувшись окурком, начал излагать свой план. В соответствии с этим планом Виктор должен будет подогнуть одну ногу и подшить брюки, изображая безногого. Для этого ему тетя Кэра выдаст костыль. В таком располагающем  к доверию виде он должен будет познакомиться с кем-нибудь в открытой пивной, что примыкает к кладбищенской стене. Этого, как выразился Выходной, клиента следует напоить и привести его на кладбище к ангелу-хоронителю, как пошутил злобный Выходной. Здесь вся компания, и прежде всего грузная Кэра и верзила Лёжачий, накинется на несчастную жертву, выпьет у нее всю кровь до последней капли, а часы и шмотки пустит в оборот. При этом подчеркивалось, что от Виктора требуется совсем мало, а в долю он войдет наравне со всеми.

Виктор стал было отнекиваться, ссылаясь на то, что не простоит долго на одной ноге, но тетя Кэра предложила альтернативный вариант:

- Тогда веди нас к своей девке!

- Нет никакой девки! – взмолился Виктор и даже бросил взгляд на ангела-хоронителя, в надежде найти у него поддержку.

Безмолвно и скорбно стоял мраморный ангел с молитвенно сложенными руками, и не было на печальных губах его кощунственного окурка, ибо окурок этот докуривал деятельный Выходной.

- Духами от тебя разит, как от клумбы, - возразила тетя Кэра и засмеялась страшным смехом, практически неотличимым от икоты.

Страстно захотелось тогда Виктору к Лидии Филипповне, где буфет с львиной головой старинный барометр и остановившиеся часы.  Где-то далеко играла пьяная гармонь и слышалась горькая песня: «Позабыт, позаброшен с молодых, ранних лет». Выходной прислушивался к голосам, стараясь определить их количество, и хрящеватые уши его ходили под кепкой-восьмиклинкой.     

Пообещав поджать ногу и заманить пьяного, выпив поощрительный стакан самогона, побрел  мягкотелый Виктор по аллее, намереваясь нарвать цветы в ночном парке, чтобы лишний раз не привлекать внимание товарищей блужданием по кладбищу.

А Валя Яркина поставила перед собой зеркало на ножке и долго с гордостью рассматривала пятнышко на шее. Она решила не замазывать его, чтобы завтра немногие зрячие сотрудники коллектива ВОС видели, как классно она провела время, как сильно любит ее молодой Виктор. С тем и заснула счастливая Яркина, а утром ее ждал сюрприз – на подоконнике ворохом лежали цветы сирени. Валя вскочила с постели, и у нее закружилась голова.

Виктор долго не ложился спать. Он включил карманный фонарик и читал, сколько хватило батарейки, ссуженные Лидией Филипповной журналы. Правда, повестей и рассказов он не читал, а стихи читал только очень короткие и такие, чтобы строчка в них была короткой:

Играй, Адель,
Не знай печали,
Хариты, Лель
Тебя венчали.

Это Пушкин написал в отрывном календаре. Читал Виктор в основном курьезы, фразы и маленькие хитрости – все, что заставляет задуматься и будит воображение. Вот, например, лось заблудился и бродит теперь по окраинам большого города. Виктор представил себе большого благородного лося, как он стоит ранним утром на троллейбусной остановке, поводя красивой рогатой головой. А вот фраза: семь раз отмерь, а один раз примерь. Это так себе. А дальше хитрость: чтобы сделать из одной комнаты две, надо разделить ее двумя шкафами, причем один шкаф поставить дверцей в одну сторону, а другой – в другую. Мудрено. А вот действительно остроумно: чтобы мухи не влетали, надо закрыть форточку нарезанной бумагой. Если ветра нет, бумага закрывает всю форточку и мухи влететь не могут, а если есть ветер, полоски шевелятся, и мухи боятся влетать. Ловко. А еще, оказывается, в Бразилии удавы нянчат детей. Уютно будет поговорить обо всем этом с Лидией Филипповной. А еще бы упросить ее спеть романс про алую и белую розу. Вот кот тогда сыграет на гитаре, а она споет: «Одна из них белая, белая…» Да так споет, что слезы подступят к горлу Виктора. А потом она скажет: «Так-то, брат, нет той розы, что не увяла бы». А кот скажет непонятное по-французски, а Лидия Филипповна сделает вид, что бьет его по губам и назовет старым греховодником. Виктору уже начало казаться, что все происходит на самом деле.

Проснулся он оттого, что водитель мусоровоза дудел в дудочку. Это было новшество, и оно все еще занимало Виктора. Сквозь прорези в железной двери он видел, как выходили с ведрами жильцы разного возраста, разного вида, в майках и пиджаках, с папильотками на голове и с новой прической «конский хвост». Виктору нравилась эта прическа, но Вале она бы не пошла.

Когда мусорный ажиотаж рассосался и зеленая машина уползла к следующим домам, Виктор Витютеньев покинул будку и сразу же был вознагражден тем, что нашел целую россыпь мелочи на общую сумму 56 копеек. С этой суммой он и отправился в столовую, где поймал себя на том, что, пока запивал вермишель томатным соком, смотрел с вожделением на работницу столовой, которая как раз и носила челку и конский хвост. Тотчас осудив себя за нечистые мысли, Виктор поставил посуду на пластмассовый поднос, отнес его на специальный столик и, не оглядываясь, вышел. Тут, однако, поджидал его неприятный сюрприз в виде тети Кэры с костылем.   

Тем временем Валя Яркина пришла на работу, выставляя шею со следами так называемого засоса на обозрение зрячему технологу Ларисе. Производственная проблема, подлежащая скорейшему решению, была известна: проточная вентиляция работала так сильно, что слепые женщины, сидящие на кнопкопробельных машинах, неизменно простужались, ходя и обматывали поясницу более или менее шерстяными шалями. Вследствие этого женщины вывели вентиляцию из строя, а чтобы не дышать пылью, выбили стекла. Дирекция в свою очередь распорядилась забить окна листовым железом, так как слепым все равно не нужен свет. Лариса возражала, а Яркина испугалась пожара и решила бороться с дирекцией и трудовым коллективом одновременно.

В коллективе у нее была своя поддержка  –  слабовидящая Васа Железнова. Это была уже старая женщина, но на пенсию она не выходила и аккуратно пробивала кнопки с помощью кнопкопробельной машины. В свое время ее по ошибке посадили в тюрьму, и она попала в один лагерь с Лидией Филипповной, от которой на слух выучилась многим стихотворениям из золотого и серебряного века русской литературы. Дружба Вали Яркиной и Васы Железновой основывалась на том, что Валя носила Васе домашние пирожки, а Васа диктовала ей стихи, которые Валя записывала в общую тетрадку, надушенную духами «Чайная роза».  

Сегодня Валю особенно тянуло на стихи, и добрая Васа продиктовала ей красивое стихотворение, которое Валю взволновало, потому что она, хотя и училась в скучном ВЗИППЕ, но была, подобно Виктору, не чужда миру прекрасного. Кто написал стихотворение, этого Васа не знала. Она помнила только вечер в бараке,   когда Лидия Филипповна повторяла ей строчку за строчкой, а Васа шевелила губами и запоминала. 

Скажите, что сталось со мной?
Что сердце так жарко забилось?
Какое безумье волной
Сквозь камень привычки пробилось?

В нем сила иль мука моя,
В волненьи не чувствую сразу:
С мерцающих строк бытия
Ловлю я забытую фразу.

Впрочем, поэтические опыты быстро прекратились: Яркину позвали на летучку. Там ей было сообщено, что завод посетит лектор Бадулин, который прочтет лекцию о том, что загробной жизни не существует. На Яркину возлагалась обязанность   обеспечить явку сотрудников.

3. Общество «Знание».

Доцент Бодулин преподавал на экономико-философском факультете, но не «политэкономию социализьма» и даже не «политэкономию капитализьма», а «научный атеизьм». Преподавать ему было легко, так как существовали на этот счет методические указания, а сложные вопросы науки и религии трактовались в книжке, которая называлась «Спутник атеиста». Искусство педагогики сводилось в его случае к нежно-голубому пиджаку, в кармашек которого втыкалась вечная рука с золотым пером, и особой интеллигентной речи, куда включались слова «спонтанно», «эндивидуально» и некоторые другие.

Все бы хорошо, но было Бодулину скучно. Просто скучно, что и было написано на мягкой его физиономии. Сначала смутно, но потом все отчетливее захотелось ему почти того же, что вурдалаку Голубенко – какой-нибудь интрижки. Но как взяться за это, он не знал. На работе, где «эндивидуально», нечего было и думать, а дома сидела жена.   Постепенно сформировалась идея воспользоваться для этой цели лекциями по линии общества «Знание». Могучее это общество выдавало путевки и посылало читать лекции, а потом по этим путевкам платило один рубль и двадцать копеек. Вот и сейчас общество послало доцента Бодулина рассказывать про отсутствие загробной жизни сразу в два места: к слепым и в домоуправление. На домоуправление он надежды не возлагал, так как знал по опыту, что речь идет о подвальчике, куда придут немногочисленные пенсионеры и какой-нибудь методист парка культуры и отдыха или организатор детского досуга. А вот у слепых рисовалось ему что-то нежное и безответное, которое будет чуткими пальцами ощупывать его, Бодулина, лицо, как в повести «Слепой музыкант» из «Родной речи».

Когда же Бодулин увидел зрячего помощника инженера по технике безопасности Яркину, он инстинктивно стал ее касаться и касался на протяжении всего разговора, вращавшегося вокруг места и времени проведения лекции. Были эти касания как бы   спонтанны и, несомненно,  «эндивидуальны». В  голове даже зазвучал игривый мотивчик: «Не за силу, не за качество золотых твоих волос». Яркина же касаний избегала, вполне спонтанно и индивидуально, и немолодой, рыхлый дядька ее совсем не увлекал. Она думала о Викторе.

А Виктор в это самое время принял от подкараулившей его тети Кэры костыль и покорно поплелся в будку подшивать брюки и поджимать ногу. Он нес под мышкой большой и страшный костыль и думал о тех горемыках, которые в прошлом брели с ним по жизни и, возможно, добрели до Братского. Грозен, мрачен и нелеп был деревянный костыль, обшитый сверху черной потертой кожей. Совсем в другом, светлом мире жила Валя Яркина, с ее вишневыми бусами и духами «Чайная роза», а не карболкой, которой пахло от страшного костыля тети Кэры.

Инстинктивно сторонясь прикосновений Бодулина и почти соприкасаясь уже с красно-желтым огнетушителем, Яркина объяснила доценту, что в красном уголке, где только и могла быть прочтена лекция, свалены цинковые трубы проточной вентиляции и что раньше чем через неделю лекция состояться не может. Неделю еще будут пребывать слепые в полном неведении относительно будущей жизни, и лишь  потом явится к ним со своим факелом Знание.

Еще раз коснувшись Яркиной и завистливо запомнив красное пятнышко на ее шее, отступил рыхлый Бодулин. Планы его менялись, и теперь ему предстояло начать с лекции в домоуправлении.   Домоуправление это находилось как раз в том доме, в котором проживала Лидия Филипповна и к которому примыкала старая подстанция, служившая одиноким прибежищем Виктора.

Управление располагало полуподвальным помещением, где висели плакаты санитарного просвещения и проводились самые разные мероприятия, главным образом фантастического, почти призрачного свойства. Вот туда по трем деревянным ступенькам спустился доцент Бодулин.  

Не выдержал романтичный Виктор, бросил костыль, распорол зашитые было брюки и побежал к проходной встречать Валю Яркину.

Встреча вышла очень радостной, совсем не такой, как встреча Бодулина с управляющей домами.  Вечер Валя и Виктор провели в Кировском саду. Перехватив дома у Вали  пирожки, они запили их на улице красным ситро и уселись на скамеечку.

Валя читала стихи. Не сегодняшние, она еще не успела выучить их, а другие и тоже красивые. Это были стихи про орла, который все поднимался и поднимался вверх, пока не умер, но он взлетел так высоко, что, как сказала напоследок Валя Яркина «не была добычей для игры его великолепная могила». Виктор пришел в восторг. Такой замечательной могилы он даже представить себе не мог, это не то, что те четыре, которые опять поливал сторож.

И лоснились коричневые крылья. -
повторил Виктор запомнившуюся фразу.

Но, когда зажглись звезды и к запаху кашки стал примешиваться запах украшавших могилы роз, Виктор снова припал к нежной шее своей подруги. Это повторилось и на следующий вечер.

Но следующий вечер закончился самым зловещим образом. В черном провале аллеи вспыхнула папироса, и вот прямо перед влюбленными выросла тщедушная фигурка Выходного. Ничего не сказал Выходной. Пыхнул папиросой и прошел мимо. Виктор провожал Валю, нарочно петляя по улицам, но где ему было спрятаться от старого вурдалака! На счастье или несчастье, налетела  ночная гроза. Валя успела забежать домой, а Виктор стрелой понесся к будке.

Едва захлопнулась железная дверца, как ударил гром и обрушился ливень. И сразу же стали в его будку скрестись, и стучаться, и трясти дверцу. И сквозь шум дождя слышалась грязная ругань тети Кэры. «Если и Лёжачий с ними, откроют они дверь», - вот о чем думал Виктор. «Отдай костыль!» - хрипел Выходной. И снова гремел гром, и молнии сверкали сквозь щели трансформаторной будки, словно возвращая в нее утраченное электричество. И шумел дождь, и неясно было, есть ли еще снаружи страшная компания или уже отступила к своим кладбищенским норам. Съежившись, уткнувши голову в колени, сидел Виктор и шептал Валины стихи:

В кабаках, в переулках, в извивах,
В электрическом сне наяву,
Я искал бесконечно красивых
И безумно влюбленных в молву.

Дальше он не запомнил и повторял снова:

В кабаках, в переулках, в извивах,
В электрическом сне наяву …

4. Будни.

Виктор повел себя дерзко: решил начать новую жизнь. Он вышел из будки, приставил мрачный костыль к высокому цоколю дома Лидии Филипповны и пошел  вышагивать вдоль длинной-длинной Красноармейской улице, где в конце концов нашел все-таки рубль одной бумажкой. С этим рублем он пошел в парикмахерскую. Там он  с удовольствием слушал песню «Нас утро встречает прохладой» и позволил брызгать себя в лицо из пульверизатора одеколоном «Шипр».

А потом он пошел к проходной, надеясь вызвать во время перерыва Валю Яркину. На проходной, однако, он узнал, что Валя заболела. Догадливый Виктор направился в районную поликлинику, где и обнаружил в коридоре бледную Яркину.

Из поликлиники вышли вместе, Виктор поддерживал слабую Яркину, которая пыталась читать стихи. Стихи навели на мысль о культурном досуге, и Виктор предложил посетить музей изобразительных искусств. Яркина согласилась. Но музей искусств был закрыт на переучет, и влюбленные отправились в краеведческий музей. Там в начале они ходили вокруг огромной кости мамонта и чучела рыбы белуги, а потом забрели в уголок безбожника.

В уголке  рассказывалось и показывалось, как люди поклонялись каменным бабам и святым иконам. Там были фотографии боговерующих, а на одной фотографии за кафедрой стоял доцент Бодулин и читал лекцию. Валя узнала Бодулина, но Виктора больше заинтересовал осиновый кол. Кол стоял в углу, огороженный веревочками, и его не рекомендовалось трогать руками. В табличке пояснялось, что отсталые люди с помощью  этого кола рассчитывали убить вурдалака, которого не существует. Виктор не мог оторвать  глаз от кола, цокал, крутил головой.  А потом вдруг выпрямился и замер. В голове его зашевелились грозные мысли. Вот он явится с колом на Братское и прямо скажет, что если тетя Кэра и Выходной от него не отстанут, он убьет их колом. Вот пусть там сидят на могиле, как наседки, а в его чистую жизнь не лезут. Кол всегда будет у него под рукой.

Виктор облизнул пересохшие губы и спросил у Вали, слышала ли она про вурдалаков. Валя прочла от начала и до конца стихотворение «Трусоват был Ваня бедный». Но прочла без вдохновения по причине физической слабости. Странно звучал ее голос в пустом музейном зале, словно туда, в уголок безбожника, перенеслась бледная школьница и отвечает урок. Так стояла Валя в косом солнечном луче, где плавала серебряная пыль, и казалось впечатлительному Виктору, что на ней школьная черная  форма с подшитым коричневым фартуком.  И вспомнились ему другие стихи, которые она читала, когда шли из больницы, про белую девушку, которая пела в луче, и всем казалось, что радость будет, что в тихой гавани корабли.

Но когда уходили из музея, Виктора посетило вдохновение, достойное хитрого Выходного: он явится в музей с костылем, привяжет к нему осиновый кол и незаметно выйдет с колом. Поздно только он это придумал, костыль наверняка украли!

И костыль действительно украли, но не просто украли, а вернули его в будку. Это были, конечно, происки тети Кэры. Компания вурдалаков явно следила за Виктором, явно напоминала ему об обязательствах, которые его с ней связывали. «Тем лучше», - мстительно подумал Виктор.

На другой день коварный план осуществился в полной мере. Служительница музея нисколько не удивилась, что тот же самый молодой человек, что приходил вчера с больной девушкой, сегодня и сам оказался нездоров и пришел, опираясь на огромный костыль. Не заметила он и того, что, покидая учреждение культуры, молодой человек шел не столько на костылях, сколько с костылем, и что к костылю этому была привязана заостренная палка. Так безбожно был обворован одноименный уголок.

Около подъезда Лидии Филипповны и, стало быть, около будки стояла какая-то группа старушек, и Виктор забеспокоился, не к похоронам ли это. Но это было не к похоронам, это собиралась публика на лекцию Бодулина о загробной, или как говорили в группке, о замогильной жизни. Присутствовала и сама Софья Власьевна, управляющая домами.

Глянул Виктор по сторонам и обмер: издали приближалась к группе слушателей Бодулина зловещая парочка: тетя Кэра и Выходной. Крепко зажал Виктор под мышкой свой костыль. 

А Валя Яркина лежала на кровати и смотрела в белый потолок. Потолок кружился. На окне стоял фарфоровый кувшин с букетом сирени. Бусы сами собой скользнули с тумбочки, и большие красивые вишни, из которых они состояли, раскатились по углам. Сил не было их собирать. Как в сказке Андерсена, которую Валя читала в детстве, в комнате стояла смерть. В руках она держала косу и не торопила событий. Валя не боялась ее, она думала о красивом Викторе.

Я надела алый пояс,
Янтари и жемчуга, -          

шептала Яркина.  Кто, когда надел этот пояс? Слабовидящая Васа ли сшила его на кнопкопробельной машине? Или ссыльнокаторжная Лидия Филипповна приобрела  его в тюремном ларьке? Или никому неизвестный убиенный поэт сочинил про все это? Но вот на подоконник прыгнул большой черно-белый кот, и смерть ушла, а Валя улыбнулась и заснула.

Виктор спрятал костыль в будке, а сам вместе со всеми пошел в подвал домоуправления, чтобы показать тете Кэре и Выходному, что он их не боится и от них не прячется. Сел он, правда, в стороне от них и близко к выходу.

Появился Бодулин и скучным голосом сказал, что загробной жизни не существует.

- В мире нет ничего кроме движущей материи, - сказал Бодулин, а тетя Кэра ему кивнула, покривив свои страшные губы.

Поле лекции, когда народ уже расходился, Виктор подошел к лектору и, стесняясь, спросил:

- Скажите, пожалуйста, что такое вурдалак и правда ли его можно убить осиновым колом?

Бодулин порылся в своих ученых записках и  снисходительно прочел:

- Вурдалак – это якобы  мертвец, который будто бы  выходит из могилы, чтобы сосать кровь в кавычках.

Выходной и тетя Кэра стояли тут же и с интересом слушали.

- А кол? – спросил Виктор.

- Суеверие! - отмахнулся Бодулин. – Осиновый кол – опиум для народа.

С тем и вышли, но когда проходили мимо будки, Выходной с обезьяним проворством открыл дверцу, а тетя Кэра навалилась на рыхлого доцента и всей массой втолкнула его в жилище Виктора.

«Среди белого дня!» - подумал Виктор и попытался открыть будку, но кровососы заперлись изнутри.

Виктор отошел, потом вернулся и стал нервно прогуливаться возле двери. Кончилось его мирное житье в трансформаторной будке, кончилась спокойная жизнь  вдали от кладбища, кончились тихие посещения Лидии Филипповны.

Из-за двери слышались стоны и чмоканье. Начинались сумерки. Становилось душно. Звенели комары, должно быть, снова приближалась гроза. Виктор пребывал в полной растерянности. Наконец железная дверь приоткрылась и высунулась осторожная голова Выходного. Губы ее были обмазаны кровью. Парочка выбралась на улицу. Увы! В руках у Выходного был осиновый кол.

- Пошли! – кивнул он Виктору и издал звук поцелуя.

Тетя Кэра протянула Виктору ручку с золотым пером.

- Твое! – сказала она. – А кровь будешь из своей крали пить.

- И с товарищем поделишься, - добавил Выходной.   

Втроем дошли до Братского.

- Как же я теперь в будке буду жить? – спросил Виктор своих товарищей. – Его же хватятся.

- Не хватятся! – уверенно сказала тетя Кэра. – Наш будет.

Виктор знал, что некоторые из заеденных сами становятся вурдалаками, но что происходит это нечасто.

- Тут другое, - сказала тетя Кэра, когда все уселись в ограде, а за путями вспыхивали всполохи. – Лёжачий не выходит.

- А что с ним? – спросил Виктор.

Вместо ответа Выходной подвел его к безымянной могиле и велел слушать.

Из-под земли слышались смутные стоны, но Лёжачий не выходил и словами на слова не отзывался. Подошла тетя Кэра и вылила на холм стакан самогона.

- Кобоб, - донеслось из-под земли.

И тут выходной с внезапной злобой взвизгнул:

- Сука!

И воткнул в могилу осиновый кол.

Подземные стоны прекратились.

- Вот тебе и люля-кебаб, - сказала тетя Кэра.

- Он же наш товарищ! – укоризненно произнес Виктор.

- Иди к своей крале! – ответила тетя Кэра.

- И оставь товарищу, - сказал Выходной уже спокойным голом.

Виктор зашагал прочь. Как ни странно, он испытал облегчение. Теперь-то и начнется новая жизнь. Валя выздоровеет, потому что он больше не станет пить из нее кровь.  Они поженятся, а Лидия Филипповна станет им посаженной матерью. Капли дождя падали Виктору  на лоб, но он не обращал внимания.

5. Самодеятельность.

Все мало-помалу уладилось. Валя выздоравливала, а вурдалаки не преследовали больше Виктора. Неприятно было сознавать, что у них теперь есть осиновый кол, но Виктор гнал от себя эту мысль. Валя уже выходила из дому в голубом халатике, и они гуляли с ней по двору от сарая до колонки. Виктор решил больше никогда не пить крови, а когда Валя выздоровеет окончательно, жениться на ней. Лидия Филипповна рассказала ему про ангела-хранителя, который есть у каждого человека и который охраняет его от злых поступков. Она советовала перед сном говорить ангелу  «спокойной ночи», а утром – «с добрым утром».  Виктор пока стеснялся, к тому же он не был вполне уверен в том, что ангелы-хранители существуют. Интересно, что думает об этом наука? Надо было спросить Бодулина.

А Бодулин тут как тут, легок на помине. Встал однажды Виктор и сказал, набравши в грудь воздуху: «С добрым утром, ангел-хранитель!» Тут Бодулин из-за дверцы и говорит ему: «Здравствуйте, я к вам за китайской ручкой пришел».

Выбрался Виктор на свет и видит: стоит доцент в голубом пиджаке, только что без авторучки. Губы, свежие, красные, немного пухлые, и вид какой-то сразу и наглый, и трусливый. По всему получалось, что сделался доцент вурдалаком.

Разговорились. Ручку Виктор вернул. А Бодулин стал проситься в товарищи, чтобы устроить у Виктора в будке «опорный пункт». Кладбищенских он побаивался. Да и они к общению с ним не стремились. Он интеллигент, а они люди простые.

Вот и решил Бодулин действовать «эндивидуально». И потерпел он на этом фронте жестокое поражение.

Пришел он к слепым про замогильную жизнь рассказывать, а сам заприметил себе технолога Ларису, икрястую и аппетитную. Завел он с нею туманные речи, что, мол, у него есть интересная брошюра и что он ей ее покажет, если она придет  в университет к концу занятий вечернего отделения. Но Лариса брошюрой «Путешествие в рай и обратно» не прельстилась и довольно грубо отшила доцента-душегуба. И вот тогда, понадеявшись на слепоту окружающих, стал Бодулин подкрадываться к технологу сзади, не сводя глаз с девичьей шеи, над которой колебался «конский хвост». Неизвестно, чем бы это кончилось, если бы доцент не был разоблачен слабовидящей Васой Железновой.

Тут случилась безобразная сцена. Смущенный Бодулин оступился, упал и стал на четвереньки, а сильноногая Лариса устремилась к дверям, которые открывались теперь туго из-за того, что вентиляция была восстановлена, и мощный воздушный поток буквально присасывал дверь к косяку. Вот и вышло, что, пока напирала Лариса на дверь, Бодулин на четвереньках подбежал к ней и укусил за икру. Лариса взвизгнула. Слепые навострили уши, а смущенный Бодулин спрятался за кнопкопробельным столом.

На озере скрипят уключины
И раздается женский визг, -        

вспомнила Васа Лидию Филипповну.

С тех пор стал Бодулин опасаться разоблачения и «сигнала» на работу.

Вот и запросился он в товарищи к Виктору. Скоро в подвале домоуправления будет самодеятельность, и там после концерта рассчитывал голубой Бодулин попить из артистов кровушки, как это сделали когда-то с ним самим. Как человек мягкий и интеллигентный, он не посягал на невесту Виктора, хотя у того и не было уверенности в том, что он не воспользуется первым же попавшимся случаем. Поэтому Виктор был даже заинтересован в том, чтобы скорее случилась эта самодеятельность, и вампир, напившись крови, отступился бы от него.

Софья Власьевна готовилась к самодеятельности энергично. Она даже посыла Виктора к Лидии Филипповне, спросить, не желает ли реабилитированная спеть романс, а еще лучше песню «Взвейтесь кострами». Но Виктор ничего не сказал Лидии Филипповне и даже шепнул коту, чтобы она не спускалась в подвал, потому что там нечистая сила в лице доцента Бодулина. Кот ничего не ответил, но отошел к дверному косяку и так яростно поскреб его когтями, что Виктору стало не по себе.

К досаде Виктора, проболтавшегося о предстоящем концерте, Яркина тихо, но настойчиво просилась прийти на вечер. Ей снова хотелось надеть вишневые бусы и принять участие в празднике жизни. На щеках ее  появился румянец, и Виктору трудно было отказать своей подруге.  Он решил ее на концерт взять, но не отступать от нее ни на шаг. Снова, снова, понадеялся он на кладбищенский авось.

Пока шла подготовка, Бодулин заходил несколько раз, причем выклянчил у Виктора пару галстуков. Виктор же расспрашивал научного атеиста об ангеле-хранителе. Тот ничего о нем не слышал, но обещал принести книжку «Спутник атеиста», в которой содержались исчерпывающие сведения об этом существе.

Зато как гнусно развеселился Бодулин, когда узнал, что укушенная им Лариса тоже примет участие в самодеятельности, будет играть Любовь Яровую по одноименной пьесе Константина Андреевича Тренёва, поставленной в сокращенном варианте.

В эти дни Виктор много говорил о литературе и искусстве – с Лидией Филипповной, с Бодулиным, Валей и котом.

Оказалось, что Лидия Филипповна не любила самодеятельность, но  все же любила искусство. При этом она не думала, что искусство разделяется на старое и новое, как учили в школе, а  уверяла  Виктора, что «та же пленяет нас песнь соловьиная, те же нас радуют звезды небесные». На вопрос же Виктора о замогильной жизни она отвечала стихами:

В одну любовь мы все сольемся вскоре,
В одну любовь, широкую, как море,
Что не вместят земные берега.

Виктор сидел под часами и блаженствовал. Ему мерещился одинокий лось на троллейбусной остановке, и Виктор мысленно утешал его:

Но не грусти, земное минет горе,
Пожди еще, неволя недолга.
В одну любовь мы все сольемся вскоре,
В одну любовь, широкую, как море,
Что не вместят земные берега.

Другой интеллигентный приятель Виктора – Бодулин – всех этих взглядов не разделял. К самодеятельности он подходил узко практически, надеясь выпить кровь из технолога Ларисы. Полезность искусства не отрицал, но и не утверждал, песнь соловьиная его не прельщала, а строчку «в одну любовь мы все сольемся вскоре» он также понимал узко практически.

Вале нравились стихи, она записывала их в тетрадку, а еще ей нравились статуи в музее, но не в уголке безбожника и не на набережной. И еще ей хотелось самого праздника, концерта, когда люди говорят со сцены необычные вещи, Софья Власьевна аплодирует, а занавес то открывается, то закрывается.   

Кот рассказывал, что он слушал Шаляпина и даже сам попробовал спеть: «В двенадцать часов по ночам, в двенадцать часов по ночам». Но вместо шаляпинского баса явил лишь переходящее в страстное завыванье мяуканье.  

В день концерта утопленные окошки полуподвала светились уютным светом, как во время выборов, только на этот раз не горел красный огонек в ящичке с надписью «Агитпункт». Яркина уже закрыла больничный и явилась в праздничной плиссированной юбке темно-синего цвета, в светлой блузе и вишневых бусах. Лариса, слегка прихрамывавшая после укуса Бодулина,  посмотрела на нее и с завистью, и с восхищеньем. Виктор был счастлив. Бодулин, подлизываясь к нему, подарил ему свой старый пиджак, когда-то  синий в вишневую нитку, но замаслившийся, а Лидия Филипповна приколола к лацкану бутоньерку, в которую Валя вставила желтую чайную розу. Кот одолжил Виктору галстук-бабочку. В эти счастливые мгновения странна и дика была даже сама мысль о том, что где-то в ограде сидят Выходной с тетей Кэрой, а пронзенный неизвестно за что Лёжачий лежит в сырой земле.

Лариса с чувством сыграла Любовь Яровую, блистательно предав своего мужа, белого офицера. Она выходила на бис, кланялась. Остальные артисты, включая сутулого мужчину, игравшего комиссара Кошкина, были по большей части слепы, но ходили по сцене уверенно, стуча белыми тростями.  Слабовидящая Васа, сыгравшая профессора Горностаева, тоже выходила на бис. Причем, если Лариса прочитала стихотворение Веры Инбер, служившее, по замыслам зрячего завхоза,  как бы эпилогом к пьесе, то Васа прочла что-то совсем не к месту из бесконечных лагерных запасов.

Меняю уютное, гармоничное, теплое
Прошлое с ванной
На тусклый подвал с золотушными стеклами
По соседству с гармоникой пьяной! –

- звонким голосом читала Лариса, и сама Софья Власьевна аплодировала.  

И странно прозвучали сказанные напоследок слова Васы Железновой:

Прост и ласков, как помыслы крошек,
У колонок веранды и тумб
Распускался душистый горошек
На взлелеянной пажити клумб.

И нечаянно или нарочно,
Но влюбился он в мрамор немой,
Точно был очарован он, точно
Одурачен любовью самой!

Дальше Васа не знала, в свое время чтению стихотворения помешал вертухай, и неизвестно было, чем закончилась любовь живого горошка к безудшному мрамору. Но ведь так всегда и бывает: к концу самодеятельности все как бы разваливается на части. 

Бодулин сидел в темном углу, надвинув на глаза кепку и закрывая нижнюю часть лица брошюрой «Путешествие в рай и обратно». Когда артисты, окруженные почитателями, протискивались к выходу, доцент Бодулин выполз из укрытия и последовал за Ларисой. Здесь его, однако, ждало разочарование: Ларису провожал домой рослый парень размером с Лёжачего, и Бодулин ее даже не укусил.

Почмокав губами, ушел доцент. Но ушел он не домой. И когда счастливый Виктор, полный радужных надежд, проводив Валентину, возвращался к трансформаторной будке, одинокий доцент вошел на кладбище через пролом в заборе и двинулся по главной аллее, прислушиваясь и принюхиваясь. Будучи лишь начинающим вурдалаком, он тем не менее смотрел на кладбищенскую компанию сверху вниз, и это придавало ему храбрости или наглости.   

Виктор зажег спичку и посмотрел на себя в зеркало. Оставшись довольным собой, он аккуратно снял пиджак, повесил на гвоздь бабочку, чтобы завтра вернуть ее коту, вынул чайную розу,  поцеловал ее и отложил, чтобы впоследствии  засушить.

 «Доброй ночи, ангел-хранитель!» - сказал он.

И где-то далеко запел кот Амикошон:

В двенадцать часов по ночам,
Из гроба встает имепра-атор».

6. Осиновый кол.

Концерт и предчувствие свадьбы разбудили в Вале Яркиной художественные таланты. Давно хранились у нее на наружной галерее пустые цветочные горшки. Отец и дед увлекались когда-то цветоводством, у них и квартирная кличка была Мичурины. Но деда по ошибке расстреляли, а отца убили смертью храбрых на войне.  Вот и стояли горшки один в одном, напоминая стволы высохших пальм и занимая значительную часть галереи, так что соседи время от времени ворчали. Но теперь  Валя горшки эти помыла и стала рисовать на них гуашью цветы и геометрические узоры. Вот войдет Виктор,  думала она,  а из каждого угла,  с  каждого подоконника смотрит на него веселенький горшочек. А потом они посадят в них цветы и будут у них дети: Кай и Герда. 

Но на этот светлый, созидательный план легла мерзкая тень предателя Бодулина. Неспроста ходил он ночью на кладбище. Там вампиры сплели свой план, одновременно коварный и глупый, как и большинство их  планов вообще. Ведь Бодулин как думал? Он думал зажить двойной жизнью. Преподавать потихоньку свой «научный атеизьм», жить себе в частном домике с некрасивой женой, но время от времени эдак «спонтанно и эндивидуально» уезжать как бы в командировки. Дескать, едет в село читать лекции от общества «Знание», рассказывать колхозникам и колхозницам, что в мире нет ничего, кроме движущейся материи. А сам  в это время заберется в засаду, в освободившуюся будку и будет оттуда делать набеги. Выпьет кровь из Яркиной, потом из Ларисы, а там и саму старуху Софью Власьевну начнет прикусывать, чтобы стала она вампиром и была ему пособницей не только в дневных, но и в ночных делах. Читает он, скажем, лекции, а сам себе девку присматривает. А потом в командировочный период он эту девку и заест. Приходите, мол, в красный уголок домоуправления зачет сдавать. Но для того, чтобы этот  план начал осуществляться,  следовало сначала устранить Виктора Витютеньева. И здесь ему товарищами или, как он думал, «попутчиками», были и тетя Кэра, которая давно на Виктора имела зуб, и Выходной, который на всех имел зуб, потому что был существом опасным.     

В тот роковой день, когда последовала развязка описанных здесь событий, Валя ничего такого не предчувствовала. Она взяла отгул и приводила в порядок свое жилище. Где-то далеко что-то грохнуло, и Валя подумала, что это опять прорвало теплотрассу, и забеспокоилась, не проходил ли мимо Виктор, не ошпарило ли его кипятком. Но в следующее мгновение Яркина уже радовалась своим веселеньким горшочкам, которым она устроила смотр в наружной галерейке.

Прост и ласков, как помыслы крошек,
У колонок веранды и тумб
Распускался душистый горошек
На взлелеянной пажити клумб.

Конечно, горшочки требовали места, и пришлось расчищать оба подоконника. Но Вале не жалко было ни давно поломанного проигрывателя, ни справочника Ванкова по высшей математике, ни даже старой  игрушки  - железного зеленого цветка, который при частом нажатии на специальный стержень открывался с пчелиным жужжанием и обнаруживал маленькую желтенькую Дюймовочку.  Немного жалко было выбрасывать сирень, которую подарил когда-то Виктор, но она увяла.

И вот, как раз, когда Валя вытаскивала из кувшина сирень, во дворике появился доцент Бодулин. Он нес в руках какую-то книгу и гнусно причмокивал. К этому времени Лариса уже рассказала Валентине про странные ухватки доцента, да и сама она успела его понаблюдать в подвале, когда он выглядывал из-под кепки, прикрываясь брошюрой «Путешествие в рай и обратно».  Поэтому, завидев Бодулина,  Яркина быстренько вошла в комнату и даже накинула на дверь крючок.  А Бодулин уже поднимался по ступенькам, напоминая ту жабу, которая  сваталась к Дюймовочке.

Буквально за полчаса до этого визита шел Виктор по улице Красных Зорь, и как бы случайно встретился ему доцент Бодулин.  

Удивился Виктор, видит:  Бодулин идет на костыль опирается, стонет. Ногу, говорит, подвернул, когда сходил с возвышения после лекции по линии общества «Знание».

- Проводи меня, Виктор, попросил Бадулин, - а я тебе, кстати, книжку дам – «Спутник атеиста».

- Куда проводить? – спросил Викитор и даже брови сдвинул в знак недоверия.

С чего бы это Бодулин бродил по улице Красных Зорь, где Виктор обычно подбирал всякие нужные в хозяйстве вещи вроде старой керосинки или таза, который можно было еще починить?

- Домой, домой, - успокоил его доцент, почмокивая полными губами.

Согласился Виктор, хотя и вызывал у него сомнения костыль, от которого веяло замогильными замыслами тети Кэры. Но на улице было светло, воздух был прозрачен. Стояла самая, самая ранняя осень. Солнышко светило и краски были яркие, как на цветочных горшочках Валентины. Но не видел еще тех горшочков Виктор, да и увидит ли? Ведь едут уже в разбитом, пыльном трамвае страшные пассажиры – один щуплый с острыми шершавыми локтями, а другая грузная, размалеванная. И держит женщина в руках деревянную палку, к которой веревками привязаны веточки:  будто бы саженец везут.

- Мичуринцы, твою мать, - говорит тетя Кэра и тычет колом в пол.

- Шел транвай десятый номер, - отзывается на эту шутку Выходной, - а в транвае кто-то помер.

- Сделаем дело и сразу к его крале.

Дошли Бодулин с Витютеньевым до частного дома с надписью: «Осторожно, злая собака», и доцент попросил Виктора подождать его на углу. Стоит Виктор, по сторонам смотрит и думает: хорошая все же погода. И нет, вроде,  никакого подвоха: открылись ворота, вышел Бодулин с книжкой, потом спохватился и вернулся за костылем. Вышел с костылем уже, подошел, пристанывая, отдал книжку и повернул назад. Обрадовался Виктор книжке. Вот когда он узнает и про замогильную жизнь, и про ангела-хранителя. Красивая была книжка и солидная, в суперобложке. Специальные ученые ее писали.

Только у самой будки почуял Виктор неладное. Оглянулся, а за ним скоро так шагает Бодулин со своим костылем и  глаза его какие-то рыбьи. Глянул вдоль улицы – тетя Кэра идет, ухмыляется. 

«День-то белый», - только и подумал Виктор.   

И тут ему почти что повезло. С пушечным громом вылетела у ног тети Кэры чугунная крышка люка, а за ней белым гейзером ударил в голубое небо многометровый столб кипятка. Рухнула могучая Кэра, а рядом с ней рухнула и раскололась надвое крышка люка, и все исчезло в пару. Инстинктивно хотел Виктор броситься тете Кэре на помощь, но Бодулин удержал его:

- Ты куда, ты сперва книжку в будку занеси. Книжка библиотечная из кабинета научных работников. Она раскиснет на пару.

Открыл Виктор Витютеньев будку, шагнул в темные недра ее. Но с быстротой молнии бросился на него оттуда свирепый Выходной и ударил осиновым колом в грудь. Быстро подхватил Бодулин книжку, бросил костыль и скользнул за угол. Вот только бы отнести книжку домой, и –  к Яркиной на квартиру, пока упыриха не очнулась, а уж дорогу доцент знал. Он даже  песню стал напевать: «В Москве в отдаленном районе, тринадцатый дом от угла, прекрасная девушка Тоня, согласно прописке, жила». Поразмыслив, книжку решил не заносить. Оно даже и лучше: вам, скажет, Виктор Витютеньев, книжку передавал почитать – «Спутник атеиста».

Страшно замяукал в подъезде Лидии Филипповны черно-белый кот. И ответили ему сразу две сирены: «Скорой помощи» и аварийной машины «Водоканал».

Тетя Кэра плавала в луже кипятка,  и врачи без всякого труда констатировали смерть и сразу же направились к лежащему у будки Виктору.

Виктора умелые медики в чувство все-таки привели. Только это был уже не Виктор Витютеньев, а Константин Голубенко и не пронзенный осиновым колом, но получивший удар током.

…………………

Что тут сказать? Чем закончилась эта история?

Странное поведение доцента Бодулина не прошло незамеченным. Широкая общественность заявила и в милицию, и в профком, и в медицинские учреждения, об укусах,  о шнырянии с костылем, о  попытке проникнуть среди белого дня в жилище гражданки Яркиной, облившей его водой из цветочного кувшина. Так попал Бодулин в психиатрическую клинику при мединституте. Был он еще достаточно крепок и относительно адекватен, поэтому ничего удивительного нет в том, что ему было поручено в качестве трудовой терапии носить мертвецов в морг и из морга. Так судьба снова свела его с тетей Кэрой, которая с его помощью покинула медицинское учреждение и ушла к себе на окраину, растворилась в сизой загородной дымке. Сам же Бодулин так и остался при больнице, получив у больных кличку Хроникально-документальный.   Со временем он перестал говорить «спонтанно» и «эндивально», да и вообще говорить. Он только чмокал губами, лежал на спине и думал: «Вот оно как», а иногда:  «Оно так. Сеют мак».

Где-то далеко на окраине города до самого конца семидесятых годов свистел черный маневровый паровозик. Но о подвигах кладбищенской компании больше ничего не было слышно. Кто-то еще пару раз видел тетю Кэру, да  и то неизвестно при каких обстоятельствах.   Выходной говорил, что разорвали ее кладбищенские псы. 

А вот Костя и Валя поженились. Они жили счастливо и умерли в один день, когда Чубайс раздавал ваучеры.

Софья Власьевна долго еще управляла домами. Технолог Лариса доросла до главного инженера. И стучала кнопкопробельная машина. И бормотала слабовидящая Васа:

Бессонница, Гомер, тугие паруса,
Я список кораблей
Прочел до середины…

7. Эпилог.

Кот Амикошон нежно охватил гриф гитары, выпустил два когтя и тронул струны. Лидия Филипповна запела приятным своим контральто:

И тогда с потухшей елки
Тихо спрыгнул желтый ангел.
Он сказал: «Маэстро бедный,
Вы устали, вы больны….»

И от этого пения у меня, правдивого автора этих строк, на глаза набежали слезы. Это я, маэстро бедный, я, усталый и больной, это я  пытался здесь понять советскую жизнь, ибо сама себя она понять не хотела и не могла.

«… говорят, что вы в притонах,
По ночам поете танго,
Даже в нашем синем небе
Все удивлены».

И это было чистой правдой. Я внимал ужасной речи, соглашаясь с желтым ангелом, вытирая, так сказать, фраком слезы, слезы боли и стыда.

А в потухшем синем небе
Догорали Божьи свечи…

И вот нет уже ни шестидесятых годов, ни семидесятых, ни воспитавшей меня Лидии Филипповны – ничего нет, даже советской власти, которая так и не пожелала познать самою себя, что на ученом языке, как я уже упомянул в самом начале, называется рефлексией.