Разное

Гипертекст и слабосильная команда

Рейтинг:  5 / 5

Звезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активна
 

Гипертекст и слабосильная команда.

В сороковые годы прошлого века была высказана идея гипертекста, простая и продуктивная. Его прообраз можно усмотреть в древнегреческих глоссах к текстам Гомера или в привычных для каждого читателя сносках. Идея была изначально гуманитарной и конструктивной: сноски содержали комментарии, часто дефиниции, то есть способствовали пониманию и упорядочению. Когда гипертекст получил широкое распространение в качестве новой  информационной технологии, гуманитарная мысль обратилась к нему вновь. На этот раз она явилась уже на готовое и имела явно деструктивный характер, превращая честную информационную технологию в философию постмодернизма, в гипертекстовую картину мира, в шизоанализ, в апологию хаососферы и т.п. Гипертекст обернулся бесконечным Лабиринтом и по совместительству Пенелопой, постоянно распускающей собственную пряжу. Его невозможно и ненужно  ни  упорядочивать, ни понимать.  Сегодня, когда все эти мысли устоялись, компрессировались и сделались достоянием студентов, провинциальных литераторов  и не слишком вдумчивых соискателей ученых степеней, можно поставить   прямой вопрос: как это произошло и чем это нас обогатило?

В структурном отношении гипертекст противопоставлен  линейному тексту и тесно связан с идеей ветвления. Ветвление – идея почтенная, аристотелическая, рационалистическая, пронизывающая всю классическую риторику с ее тягой к исчислению альтернатив и каталогизации. Но актуализировалось ветвление в сознании жителей двадцатого века в связи с алгоритмизацией, программированием, моделированием поведения систем, в связи с различными «сценариями» в политологии, социологии и других «логиях». Однако для рационального мышления ветвление и одновременное осуществление вариантов – вещи разные, на то и закон исключенного третьего. Варианты можно рассматривать с вероятностной точки зрения, к ним можно подойти и с точки зрения размытых множеств и нечеткой логики, но и в этом случае мы еще не предпринимаем паломничества в хаос и остаемся на почве разума.  

Иное дело –  принципиальная одновременность, равноположность вариантов, не претендующих ни на истинность, ни на правдоподобие. Это и есть «гипертекстовая картина мира». Ее так называемая «шизофреничность» заключается в очень любопытной комбинации дискретности и симультанности, то есть разъединенности и одновременности. Ведь рационалистическое, «левополушарное» мышление стремится к дискретности и последовательности, а мифопоэтическое, «правополушарное» зиждется на континуальности и симультанности. Но житель «хаососферы» тем и примечателен, что жизнь распадается для него на дискретные файлы, сосуществующие принципиально одновременно. Он все время имеет дело с деталями конструктора (паттернами, моделями, стандартными ситуациями), из которых, однако, ничего законченного не конструируется ни на уровне микро-, ни на уровне макрокосма. Оба этих «косма» существуют в виде трансформеров, постоянно находящихся в хаотических преобразованиях. Он живет среди набора узнаваемых ситуаций и не ждет от них чудес. В этом смысле он совсем не романтик. Но он и не рационалист, ибо сцепление этих форм лишено для него цели и смысла, его невозможно понять. Таково мироощущение человека эпохи постмодернити (при условии, что он плывет по течению и не исходит  из презумпции целеполагания и целостности). Немудрено, что гуманитарная мысль так жадно вцепилась в гипертекст, что появились художественные гипертексты, а через некоторое время «гипертекстуальность» стала достоянием массовой культуры – была найдена удобная метафора современного существования. Эта метафора, как, впрочем, и всякая другая, что-то объясняла, однако и навязывала определенные представления, а вслед за ними стимулировала и определенное поведение.    

Что нам это дало? Во-первых, вещь, безусловно, полезную всегда и при всех обстоятельствах, – рефлексию, хотя, надо признать, никаких потрясающих воображение мыслительных горизонтов за всей этой деструкцией-деконструкцией так и не открылось.   Но пока  все это было внове,  к откровениям постмодернистского сознания примешивался восторг открытия.   Спустя же добрых четверть века (если не более того) радоваться, похоже, совершенно нечему. Никаких кардинально новых идей на постмодернистском горизонте за это время не возникло. И все же поставим нериторический вопрос: ликовать ли по поводу самого явления – утраты целостности, ситуативности, шизофреничности, которую постулируют сами идеологи «гипертекстуальности»? Открытия закончились, эпигоны смешны. Это факт. Но перспективно ли само явление?

Гипертекстовая флешмобность в некоторых дозах повышает выживаемость человека в современном мире и выживаемость самого этого мира – системы сильно неравновесной. За пределами же этих доз она ведет к распаду личности, аномии, социальной деградации и энтропии. Шанс удерживать «гипертекстуальную» гибкость в разумных пределах обеспечивается лишь ясным пониманием того, что она представляет собой на самом деле, а не шаманством вокруг гипертекста. Пока мысль развивалась – ответственная или восторженно-безответственная – правда была на ее стороне, ибо это было понимание. Но мысль давно не развивается, не углубляется, а просто тиражируется, из мысли превращаясь в моду, из моды - в повседневность. Постмодернизм давно не радостен, а уныл и обыден, и это касается как художественных его воплощений, так и научного творчества.

Сегодня философия гипертекста находится в ведении слабосильной команды, а проще сказать, команды похоронной. В последней характеристике можно усмотреть провиденциальный смысл происходящего (ср. соответствующий фазис из притчи о бесновавшемся). Что же касается самого гипертекста как информационной технологии, то он живет так же независимо от модной метафоры «мир – это гипертекст», как линейный текст жил и живет в полной автономии от утверждения, будто им является весь мир.