Метариторика

Интернет: дополнения к филиппике и панегирику. Версия один

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

1. Два нюанса в связи с критикой.

Культура чтения, порождаемая Интернетом, вызывает опасения у многих, так как связана с разрушением цельного текста, игнорированием интенций  автора, а в далекой перспективе с разрушением целеполагания у самого читателя, который «программируется» этой культурой  как поверхностная, ситуативная личность.    Опасения эти совершенно справедливы, однако здесь имеются по крайней мере два нюанса, на которые следует обратить внимание. Первый  состоит в том то, что стимулируемая сегодняшними информационными технологиями культура чтения воспринималась как желанная еще до возникновения этих возможностей. Сравним две цитаты.

Автор первой Николас Карр, современный человек, имеющий прямое отношение к развитию IT-технологий. Его настойчивая критика Интернет, во-первых, авторитетна, а во-вторых, интересна еще тем, что он рассматривает новые технологии как звенья длинной цепи прогресса, и усматривает зерна того, что критикует, в изобретении письма и печатного станка. Вот что он пишет по поводу перестройки мозга под влиянием Интернет в статье «Оглупляет ли Гугль?»:

«За последние несколько лет у меня появилось неприятное ощущение, что кто-то - или что-то - переделывает мой мозг, перестраивает его нейронные сети, перепрограммирует память. … Я мыслю уже не так, как раньше. Сильнее всего это ощущается при чтении. Когда-то мне было нетрудно погрузиться в книгу или длинную статью. Повествование или рассуждения захватывали мой ум, и я проводил долгие часы, поглощая длинные куски прозы. Подобное стало происходить все реже и реже. Теперь после двух-трех прочитанных страниц мое внимание начинает рассеиваться. Я отвлекаюсь, теряю нить повествования, начинаю искать себе другое занятие. Создается такое впечатление, что мне постоянно приходится насильно возвращать свой своевольный мозг к тексту. Вдумчивое чтение, которое когда-то было совершенно естественным, теперь превратилось в борьбу с самим собой» [1].

Однако еще   в 1973 году в статье «Удовольствие от текста» французский постструктуралист Роданд Барт писал:

«Находиться в обществе любимого существа и думать при этом о чем-нибудь постороннем – именно в таком состоянии ко мне приходят наиболее плодотворные мысли, именно так мне работается лучше всего. То же и с текстом: он вызывает у меня наибольшее удовольствие тогда, когда мне удается слушать его как бы вполслуха, время от времени отрываясь от  него и внимая чему-то постороннему; текст-удовольствие вовсе не обязательно должен завораживать меня; случается, что я делаю едва заметное, неощутимое, неуловимое, почти непроизвольное движение головой, словно птица, которая не слышит ничего из того, во что вслушиваемся мы, но зато умеет расслышать то, к чему мы вообще не прислушиваемся» [2, с. 481].

У эстетствующего Брата речь идет не о поиске в тексте нужной информации, а о гедонистическом взгляде на текст, но защищаемая культура чтения, ярко выраженная в постмодернистском принципе утверждения себя через разрушение другого, как раз и состоит в быстром перескакивании от одного целостного текста к другому без вдумчивого погружения в него. Эстетика коллажа, разрушение цельности текста возникла до появления технических средств, которые дали возможность насладиться ею в полной мере. Так и хочется сказать: «Ты это хотел, Жорж Данден!»

В свое время уже случалось писать о том, что вся эволюция письма представляет собой последовательное расширение свободы для реципиента текста и такое же последовательное сужение свободы для его продуцента. Вехами этой эволюции  можно считать изобретение письменности, переход от книги-свитка к книге-кодексу, появление печатного станка, изобретение пишущей машинки, распространение персонального компьютера, расширение глобальной сети Интернет [3]. В самом деле, при устном бытовании текста слушающий абсолютно зависим от его линейного развертывания. При выхватывании фрагментов текста в ходе электронного копирования – абсолютно независим. В книге-свитке нелинейное прочтение затруднительнее, чем в книге-кодексе.

Разумеется, внутренне всякий текст нелинеен, автор его устраивает композицию таким образом, чтобы срабатывал эффект герменевтического круга, заставляя читателя мысленно  возвращаться к каким-то фрагментам, что достигается, например, с помощью повторов или прямых отсылок. Так называемая стилистика декодирования предлагает целую теорию выдвижения [4], описывающую, как внешне линейный текст образует сложную иерархическую структуру, позволяющую быстро и успешно декодировать его содержание.   Однако это внутреннее структурирование, как и линейное развертывание, исходит от автора, который таким образом осуществляет свои интенции. При современных технологиях  презентации текста расширяется возможность уйти от авторских акцентов, игнорировать авторские интенции и в этом смысле фактически отказаться от декодирования содержания вообще. Это вполне отвечает устремлениям так называемой новой герменевтики в ее крайних проявлениях.

Можно также  интерпретировать это «освобождение читателя от диктата автора» и как падение авторитета текста и роли творчества в жизни человечества. Провозглашенное «сотворчество» является фикцией, так как игнорируется первоначальный творческий акт, проявленный в специальном устройстве композиции текста. Если вспомнить риторику, видевшую в тексте инвенцию («изобретение мыслей»), диспозицию («расположение мыслей») и элокуцию (словесное оформление), то станет ясно, что возможность фрагментарного обращения к тексту не оставляет от авторского замысла ничего. Инвенция игнорируется тем, что, придя в текст по ссылке на нужное мне слово, я не интересуюсь другими темами, поднятыми в тексте, диспозиция игнорируется по определению, а элокуция теряет смысл, так как она не может существовать вне стиля, заданного целым. Таким образом, творческий акт совершается здесь и сейчас и не автором, а пользователем. Отношение к автору текста переходит из плоскости диалога в плоскость добычи полезных ископаемых.        

Однако все сказанное выше, то есть идеология пользователя как секуляризованного читателя, возникла не как побочный эффект технических открытий, а как ощутимый тренд гуманитарной мысли. В этом и состоит первый нюанс.

Теперь второе. Такой тренд вызывает опасение с позиции экологических идей и прежде всего с точки зрения устойчивого развития. История, которую бережно хранили в книгах, исчезает. Все опрокидывается в плоскость повседневности и служит целям решения сиюминутных задач.  Антиисторизм современного человека буквально бросается в глаза, и мы еще вернемся к этой теме ниже. Возникает главный вопрос экологии: хороший ли мир мы оставляем своим потомкам? Да, мы не сожгли книги, но мы переплавили культурное наследие в желеобразную массу и научили наших детей, что эта масса и есть их наследство. Потери, казалось бы, налицо.

Существует, однако, одна вещь, которая по определению не подлежит деперсонализации и неизменно имеет историческую составляющую. Это образ человека, будь то реальный человек или вымышленный персонаж. Совокупность таких образов в коллективном сознании или глобальной сети образует персоносферу этого сознания или этой сети. И подобно тому, как информация не исчезает оттого, что ее копирует, персоносфера не исчезает в результате цитаций и компиляций. В перспективе перснософера должна послужить якорем, обеспечивающим устойчивость развития. Разумеется, и здесь есть свои подводные камни, связанные с созданием фантомных персон вроде «раскрученных» звезд, но это уже тема отдельного разговора.    

 

2. Два нюанса в связи с похвалой.

Если Николас Карр выражает опасение, что сеть перепрограммирует наш мозг, сделав его более примитивным, то Тим Орейли, напротив, считает, что сеть сама постепенно уподобляется мозгу: «Когда пользователи создают новый контент и новые сайты, они с помощью пользователей, обнаруживших этот контент и поставивших на него ссылки, попадают в структуру веба. Во многом это напоминает формирование синапсов в мозге, когда ассоциации закрепляются за счет многократного повторения или яркости переживаний: точно так же паутина связей разрастается за счет коллективной активности всех веб-пользователей» [5].

Коллективный мозг легко представить себе носителем прогресса, тем более, что других институтов, которые бы взяли на себя эти функции у индивидуализированного общества постмодернити, если верить его исследователю З. Бауману, нет. Рассуждая о прогрессе, английский социолог пишет: «Наша жизнь все чаще оставляет впечатление , что мы похожи на пассажиров в самолете, поднявшихся высоко в небо и обнаруживших, что в кабине пилота никого нет» [6, с. 141]. Речь идет здесь прежде всего об упадке института государства, «поскольку власть над продуктивной деятельностью отделена от политики, которая, собственно, и призвана решать, что должно быть сделано» [6, с. 140-141]. В этом же сочинении автор говорит об исчезновении агоры. И вот агора возвращается в виде блогосферы, а человечество нащупывает пути прогресса, электризуясь от собственной активности, распределяемой взаимным притяжением ссылок. Нечто похожее на подвиг Мюнхаузена, поднявшего себя за волосы.   Здесь, однако, начинаются нюансы.

Первый можно обозначить как «синхрония без диахронии». Коллективный мозг живет актуальным настоящим, диахронические цепочки для него не имеют значения, отсюда антиисторизм, столь свойственный современному мышления и, несомненно, стимулируемый культурой Интернет. Это как раз то, что инкриминирует прогрессу процитированный выше З. Бауман. Он с осуждением  цитирует Генри Форда, сказавшего однажды: «Мы желаем жить настоящим, и единственная история, заслуживающая   хоть какого-то внимания, – это та, которую мы делаем сегодня [6, с. 138].

Второй нюанс связан с реакцией на слабые сигналы: коллективный мозг подавляет слабые сигналы, т.е. именно то, что ценилось в ярких личностях, которые могли делать открытия. Остроумная мысль, умеющая соположить неожиданное, подмеченный факт, мимо которого проходили многие – вот основа творческих открытий. Физиологи даже связывают эту способность мозга с вероятностным прогнозированием, за которое ответствен определенный отдел мозга. Ясно, что электронный мозг будет работать по закону больших чисел. Открытия, на которые он способен, будут связаны с жизнью общества, отраженной в сети, но не с наблюдениями над внешними по отношению к человеку реалиями. Сообщество пользователей легко может открыть в себе какое-нибудь увлечение, но оно не станет, подобно Ньютону, экспериментировать с призмами, и нет никакой гарантии, что оно откликнется на сообщение Ньютона о преломлении световых лучей.  

 

3. Еще один нюанс: Сеть и Средневековье.

Сетевая культура максимально дистанцирована от книжной культуры нового времени, но имеет много общего со средневековой книжностью (анонимность, возможность текстовых версий и фрагментов, реакция исключительно на «сильные сигналы», синхрония и синхронизация, антиисторический взгляд на мир).

Оба периода, и Средние века и Новейшее время,  неблагоприятны для познания объективного мира, находящегося за пределами человека и общества, но их культура исключительно антропоцентрична. Разница лишь в том, что антропоцентризм был от средневекового человека сокрыт, так что на излете Средних веков пришлось даже «открывать человека», а сегодня антропоцентризм  прекрасно отрефлектирован и начертан на  знамени гуманитарных наук. Дело доходит до комизма: на одной предзащите у соискателя спросили, почему он ничего не написал об антропоцентризме языка, хотя его тема не имела к этому вообще никакого отношения.

Та огромная роль, которую играет в современном обществе информация и коммуникация несоизмерима с той скромной ролью, которую играет изучение объективных свойств этого мира.  Массовое общество живет на готовом, открытия «с переднего края науки» воспринимаются им лишь как курьез, главное же, чем оно занято – это собой. Прагматичная философия современного человека говорит ему: не важно, как это все устроено, важно, чтобы оно сработало. А чтобы «оно сработало», нужно жить в мире усредненных представлений об объективной действительности, в мире общественного мнения, а не в мире истин. Вот почему при обилии информации человек Сети легко впадает в обскурантизм. Можно даже сказать, что обскурантизм – одна из черт современной культуры, когда вновь оживают всевозможные суеверия и легко стирается грань между фантастическими представлениями и действительностью, если только эти представления разделяются многими.    

За увлечением языковой картиной мира, «наивными» науками, гипотезой Сепира – Уорфа, неогумбольдтианством, а в России  –  потебнианством совершенно теряется мысль о соответствии или несоответствии такой картины объективной действительности. Например, лингвокультурологи охотно расскажут вам о том, что в английской культуре время воспринимается как ограниченный ресурс, а в русской – как неограниченный. На то обстоятельство, чем является время на самом деле, никто не обращает внимания.

Конечно, антропоцентризм дает современному человеку огромные преимущества: он помогает ему социализироваться в условиях, когда это максимально затруднено. Сеть помогает самоорганизоваться индивидуализированному обществу, у которого угасают привычные институты самоорганизации. В девятнадцатом веке Интернет был бы неуместен и вреден, но попробуйте отключить его в двадцать первом веке, когда он, в частности, играет роль компенсаторного механизма, восполняя отсутствие агоры и слабость традиционных институтов. Можно предположить, что если у современного человека отнять Сеть, мы получим не человека цветущей культуры девятнадцатого столетия, а человека средневековья, страдающего от невежества, тирании  и эпидемий.      

 

Литература

 1. Карр Н. Google нас оглупляет?  http://www.inosmi.ru/panorama/20081031/245027.html

2. Барт Р. Удовольствие от текста. В его кн.: Избранные работу. Семиотика. Поэтика. Пер. с французского. М., 1994. С. 462-518.

3. Хазагеров Г.Г. Лествица цивилизации // Знание – сила. 2000, № 10.

4. Арнольд И.В. Семантика. Стилистика. Интертекстуальность. СПб. , 1999. С. 124-340.

5. О’Рейли Т.  Веб 2.0. Использование коллективного разума.  http://www.computerra.ru/think/234344/

6. Бауман З. Индивидуализированное общество. Пер. с английского. М., 2002.