Древняя Русь

Уроки древнерусского красноречия Киевской Руси

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

Если бы все содержание предлагаемой главы из книги необходимо было свести к одному абзацу, то он выглядел бы следующим образом:

У истоков русской риторики стоит торжественное слово – слово, обращенное к единомышленникам, слово поучительное, воспитательное, консолидирующее. Нам и сегодня легче поучать, воспитывать, проповедовать, обращаясь к «своим», к единомышленникам, чем  спорить, переубеждать, апеллировать к логике и фактам. В области полемики  мы не имеем такого глубокого исторического опыта и таких высоких образцов, как в сфере торжественного  слова. Этот опыт был закреплен в нравственной проповеди русской классической литературы и в той общественно-политической проповеди, с которой обращалась к своим читателям русская литературная критика.

 

Школа и теория.

Русское красноречие возникло чрезвычайно рано, вместе с самой русской словесностью и русской письменностью, и достигло расцвета уже в 11-12 вв. Оригинальные, непереводные сочинения, созданные в области красноречия, появились на Руси едва ли не раньше, чем все другие отрасли литературы, наравне с летописанием и первыми житиями святых. Образцом для этих сочинений послужило византийское красноречие.

Нам следует помнить, что в отличие от западноевропейской традиции, тесно связанной с развитой риторической теорией, в восточно-христианском мире теория играла заметно меньшую роль. Эта особенность византийской традиции особенно отчетливо проявилась на Руси, где первое сочинение по риторической теории появилось лишь в 1620 году.

Это обстоятельство заслуживает особого внимания потому, что самым тесным образом связано с той высокой ролью, которая отводилась риторическим образцам, хорошо сочиненным ораторским текстам. Там, где нет учебника, учатся на примерах. Отголоски этого положения ощущаются даже сейчас: большинство созданных в нашей стране учебников риторики  мало приложимы к практике и заведомо не играют роли организатора и кодификатора общественного пространства. А именно такую роль играла риторическая теория и в античности, и во времена  Возрождения в Европе, и в России восемнадцатого столетия. Риторической школы, способной задавать тон, сегодня в России нет. Нет и авторитетной риторической теории, есть лишь школьные и вузовские учебники, не претендующие даже на систематическое изложение универсальных риторических знаний.

Драматизм сегодняшней ситуации состоит в том, что хороших современных примеров риторических текстов чрезвычайно мало. Следовательно, нет не только правил, но и образцов. Исторически авторитетные риторические примеры в нашем сегодняшнем  культурном пространстве явно не на слуху, и обучение политической риторике происходит, что называется, по ходу дела, путем взаимного подражания тому, что кажется удачным. Ситуация больше напоминает детский сад, где дети заражают друг друга разными болезнями, чем школу, в которой преподают всеми уважаемые учителя и ученики которой задают тон в обществе.

В Киевской Руси положение дел было намного лучше. Риторическая школа существовала. Ее хрестоматию составляли как переводные, так и оригинальные тексты. Из первых решающее значение имели тексты Иоанна Златоуста (Хризостома), собранные, в частности, в сборнике «Златоструй», имевшем широкое распространение уже в 12 в. Из русских авторов следует назвать митрополита Киевского Иллариона (середина 11 в.), епископа Новгородского Луку Жидяту (11 в.), епископа  Туровского Кирилла (12 в.), митрополита Киевского Климента Смолятича (12 в.). К авторам известных текстов риторического характера могут быть отнесены также великий князь Владимир Всеволодович Мономах (1053 - 1125), Даниил Заточник (12 или 13 в.), епископ Владимирский Серапион (13 в.), анонимный автор «Слова о полку Игореве» и некоторые другие.

Что касается риторической теории, то хотя специальных сочинений по риторике не было, в состав «Изборника» Святослава 1073 г. была включена  переводная статья «О образах». Под «творческими образами» понимались тропы, т.е. метафоры, метонимии и т.п. и некоторые риторические фигуры. Однако предлагаемые в статье термины (такие, например, как поиграние, похухнание, лихновное  и др.) уже своим экзотическим звучанием подтверждают догадку о том, что жили они недолго и в памяти книжников не сохранились. Однако определенную связь между «образами» трактата и риторической практикой 11-12 вв. уловить все же можно. Статья «О образах», вероятно, играла для древнерусских ораторов роль учебника, хотя  эта роль и несоизмерима с ролью образцовых  текстов.

Таким образом, риторическая школа существовала, но доступной для изучения риторической теории не было. Отсутствие теории компенсировалось высокими образцами, тематической однородностью, относительно низкой потребностью в тиражировании риторики и тем обстоятельством, что еще не существовало потребности в манипулировании общественным сознанием. Последнее существенно, потому что манипулирование  всегда паразитирует на отсутствии внятной риторической теории. Там, где эта теория становится общественным достоянием, риторические приемы приобретают прозрачность.

Спустя века после описываемого периода, тоталитарная практика попыталась возродить риторику образцов без адекватного описания теории, которая позволила бы отличить доброкачественные доводы от манипулирования и прямого обмана. Но отсутствие теории и честной риторической школы, создавало почву для манипулирования (не только официозу, но и другим силам) и порождало громадные затруднения в сфере риторической практики, оказавшиеся в позднее советское время «не совместимыми с жизнью». 

Как бы то ни было, древнерусское красноречие успешно существовало без школьного образования, по крайней мере до тех пор, пока не столкнулось с новыми вызовами времени. Но  это произошло уже за временными пределами Киевской Руси.

 

Торжественный характер древнерусского красноречия.

Со времен Аристотеля красноречие принято делить на три больших рода: судебное, совещательное и торжественное.  Не следует, однако, ориентируясь на термины «судебное» и «совещательное»,  делать вывод о том, что это деление связано со сферами применения риторики: в суде или на совещаниях.  Будь это так, триада Аристотеля выглядела бы достаточно произвольной и не заслуживала бы нашего внимания. К тому же мы не нашли бы в ней места политическому красноречию или «риторике власти». В действительности, в основе трихотомии Аристотеля лежат более глубокие и важные для нас критерии, чем простое  тематическое деление.

Сам Аристотель связывал свою классификацию с типами слушателей. Он писал: «Слушатель бывает или простым зрителем, или судьей, притом судьей или того, что уже совершилось, или же того, что может совершиться» [«Риторика», 1358b].

В судебном красноречии слушатель выступает как судья по отношению к уже свершившемуся: выносит вердикт относительного случившегося события. Темой такого красноречия являются прежде всего судебные казусы, почему этот род красноречия и получил название судебного. Скажем, присяжные решают, виновен или не виновен подсудимый. Но судить о прошлом можно не только в суде. Так, ученые споры о подлинности «Слова о полку Игореве», где каждый из участников аргументирует свою точку зрения,  тоже подпадают под определение судебного красноречия. К этому же роду красноречия относятся, к примеру, и историко-политические споры о роли кайзеровских денег в русской революции. 

Другой род красноречия – совещательный, касается уже не прошлого, а будущего. Скажем, жители греческого полиса, собравшись на городской площади, решают, вступать ли им в войну с соседним городом-государством или пойти на уступки. Выступающие ораторы обосновывают свои точки зрения. Совещательное красноречие живет прежде всего там, где люди советуются, совещаются. Отсюда и название. Но, как судебное красноречие не ограничивается судами, так совещательное – совещаниями. К области совещательного красноречия относится, например, предвыборная агитация и коммерческая реклама. В обоих случаях те, кто держит слово, выступают в роли советчиков, адресуясь к избирателю или покупателю.

Противопоставление судебного и совещательного красноречия весьма существенно, потому что, когда речь идет о прошлом, ни говорящий, ни слушающий не властны на него повлиять. Когда же, скажем, глава государства призывает нацию хранить спокойствие перед лицом опасности, то и от него самого, и от каждого из слушающих это спокойствие зависит напрямую. Если в судебном красноречии клятвы, обещания и заверения бесполезны, кроме клятвы говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, то в совещательном красноречия обещания вполне уместны.

Третий род красноречия – красноречие торжественное. Слушатель здесь не судья, а «простой зритель». Это означает, что, выслушав речи, он не обязан принимать определенного и разового решения: опускать бюллетень в урну, покупать рекламируемый товар,  выносить вердикт. Он просто выслушивает речь и делает для себя некоторые выводы, составляет некоторое мнение о предмете речи, что может проявиться в его поведении гораздо позже, но зато многократно. Таковы воспитательные, патриотические, просветительные речи. Греки называли их эпидейктическими, что означает «торжественные», или «показательные». Их роль именно показывать что-либо, указывать на положительные или отрицательные примеры общественного поведения. Издревле к эпидейктическим относились речи, произносимые на могилах павших героев. Но сюда же следует относить и гневные речи, обличающие общественные порядки, нравы, поведение тех или иных персон.

Если судебное и совещательное красноречие различаются довольно существенно и требуют разных риторических стратегий, то различие между торжественным красноречием, с одной стороны, и судебным и совещательным, с другой, еще более существенно, что и будет ниже показано. Сейчас же сделаем одно важное замечание.

Красноречие Киевской Руси было исключительно торжественным. Отсюда проистекают его родовые свойства, в известном смысле ставшие потом  свойствами русской риторики вообще. Когда выше говорилось о традициях и мере в их соблюдении, имелись в виду именно эти свойства. Что это за свойства?

Первые три свойства порождены самой ситуацией общения, специфичной именно для торжественного красноречия. Другие четыре свойства вытекают из первых трех применительно к ситуации Киевской Руси. Дадим перечень всех свойств под номерами, с тем чтобы позже проанализировать каждый пункт отдельно.

1. Обращение к единомышленникам.

2. Расчет на долговременное воздействие.

3. Учительность, обращение «сверху».

4. Сильный этический пафос, постоянные ссылки на Священное Писание.

5. Амплифицирующее построение речи.

6. Пристрастие к развернутым метафорам, притчам и так называемому антаподозису.

7. Ритмизованный, «нарочитый» характер речи.

 

Свойства древнерусского торжественного красноречия.

Разберем только что перечисленные свойства.

Обращение к единомышленникам. Обращение к «своим»  –  существенная  черта древнерусского  красноречия,  хорошо осознаваемая самими древнерусскими ораторами и проявившаяся в формуле «не к неведущим бо пишем». У древнерусских ораторов нет цели переубедить, скажем, нет цели обратить язычников в христиан, нет цели и склонить слушающего к определенному решению, вроде голосования за выдвинутого кандидата. Древнерусский оратор ставит перед собой одну цель и руководствуется одним стремлением – консолидировать аудиторию, закрепив воодушевленным словом уже имеющуюся убежденность. Не язычников обратить в христиан, но христианам напомнить, что они не язычники. Не склонить к голосованию в день выборов, а учить, скажем,  всегда заступаться за слабых.

Такова специфика торжественного красноречия. С ней мы столкнемся в самых разных ситуациях самых разных исторических эпох, ею будут отмечены все проявления эпидейктического красноречия - от церковной проповеди до речи на митинге протеста. Но мы не обнаружим этой специфики там, где слушатель имеет иные, нежели говорящий, убеждения, или даже там, где слушатель еще не выработал своего мнения. Ни защитник, ни прокурор не могут апеллировать к судье как к своему единомышленнику, который в целом согласен с их собственным мнением, и необходимо лишь, чтобы он понял его как можно глубже и надолго сохранил в своей душе память о нем. 

Здесь уместно перейти ко второму свойству торжественного красноречия.

Долговременное воздействие. Стратегия долговременного воздействия может быть охарактеризована следующей метафорой: заронить слово в душу и дать ему там прорасти. Такова цель всех писателей-моралистов. Находящийся в здравом уме писатель не рассчитывает на то, что читатель, захлопнув книгу, побежит раздавать имение нищим или бросится перевыполнять пятилетний план. Но он надеется на то, что слово его отзовется в читательской душе читателя, а еще лучше, поселится в ней в качестве благого советчика. Именно поэтому возможна такая реплика: «Как ты мог так поступить, ты же Толстого читал?!» Предполагается, что Лев Толстой как бы представительствует в душе читателя, отвращая его от низких и пошлых поступков.  

В еще большей степени эта функция долговременного воздействия присуща церковной проповеди и самим текстам Писания. Мы называем истины вечными не только потому, что они древние, но и потому что они вечно, неизменно живут в нас, постоянно напоминая о своем присутствии и представительствуя в наших душах от имени высшего начала.

Конечно, не всякое торжественное слово способно заронить в душу зерно высокой  истины. Но именно это и делает торжественное слово ответственным. Если реклама стирального порошка нас не убедила нас, мы скоро о ней забудем даже в том случае, если она  еще некоторое время будет нам надоедать. Но претензии на проникновение в душу всегда встречают серьезный отпор. Долговременное воздействие при безответственном отношении говорящего к слову может оказаться прямо противоположным задуманному. В этом   кроются корни отрицательного эффекта навязчивой, казенной пропаганды, когда качество надеются искупить количеством.

Учительность. В торжественном красноречии позиция говорящего и слушающего обычно не симметричны, иными словами, в пределах данного речевого жанра говорящий и слушающий не меняются местами. Священник произносит проповедь перед прихожанами, но прихожане не берут слова и не выступают с ответной проповедью. Писатель адресует читателю нравоучительный роман, но читатель, как правило, не отвечает автору романом собственного сочинения. Учитель учит, ученики учатся, но не наоборот. На учительность как на древнейшую традицию русской словесности опирались писатели-классики девятнадцатого века.

Этический пафос. Обращенностью к единомышленникам в торжественном красноречии предопределяется и характер доводов. Это не столько логические доказательства, сколько апелляция к общему этическому фундаменту, к тем общим нравственным категориям, на которых покоится мировоззрение и самого оратора, и слушателей.  Для Древней Руси таким фундаментом было христианство. Торжественное красноречие Древней Руси буквально пронизано ссылками на Библию.

Амплифицирующее построение. В композиционном оформлении речи древнерусские ораторы обращаются к различным тактикам. Иногда речь начинается с самого сильного довода, иной раз такой довод приберегается напоследок. Иногда же в речи можно выделить кульминацию, после которой наступает стремительная развязка. Разница тактик определяется, таким образом, расположением сильных и слабых доводов.   Но для торжественной речи сила довода, его неопровержимая доказательность не главное. Главным ориентиром для оратора является скорее глубина довода, степень его потенциального укоренения в сознании слушателей. Этой целью глубинного воздействия на слушателя и предопределяется так называемое амплифицирующее построение речи.

Амплификация (от лат. amplificatio) буквально означает «расширение». В риторике так называют фигуры, связанные с приращением смысла. Амплифицирующее построение – это такое построение речи, при котором происходит неспешное накапливание доводов, медленное и неуклонное прирастание аргументации. Главная тема подкрепляется то тем, то  другим сравнением, то той, то другой словесной формулой. Содержание речи словно  все глубже и глубже врастает в сознание и душу слушателя.

Уже процитированная нами формула обращения к единомышленникам («Не к неведующим бо пишем») полностью звучит так: "Не к неведущим бо пишем, но преизлиха насытившимся сладости книжной, не к посторонним, но к наследником небесного царства". В этой фразе как раз и применена амплификация – возврат к одной и той же мысли с некоторым ее приращением. Сначала сообщается, что автор обращается «не к неведущим», потом уточняется: к тем, кто насытился сладостью книжною (искушенным в Писании), затем еще раз уточняется: не к посторонним, но к наследующим царство небесное. Каждый повтор сопряжен с некоторым приращением смысла. Подобно этой фразе строится и целая речь.

Пристрастие к развернутым метафорам. Метафора, уподобление может быть, как известно, расширена, развернута. Можно сказать «корабль нашего государства» (обычная метафора), а можно сказать «Корабль нашего государства попал в бурю революции, и кормчий не удержал руля» (развернутая метафора).

Развернутая метафора часто образует целый рассказ – притчу (по-гречески «параболу»). Для древнерусского красноречия «приточное» (притчевое) толкование темы – излюбленный прием. И это глубоко закономерно. С логической точки зрения метафора обладает очень малой доказательной силой (это рассуждение по аналогии, один из видов индуктивных умозаключений), но с образной точки зрения метафора привлекательна тем, что запоминается, остается в памяти после речи. А именно этого и требует только что рассмотренный выше принцип долговременного воздействия. Особенно хороши в этом отношении именно развернутые метафоры. Они и есть те самые те зерна, которые затем прорастают в ментальном мире слушателя. Чтобы убедится в этом, обратимся к басенным метафорам, представляющим собой именно притчи (это слово даже употреблялось как синоним басни). Басня «Волк и ягненок» образует некий аллегорический контекст, к которому мы обращаемся на протяжении всей своей жизни. Мы сами развертываем эту метафору, применяясь к той или иной жизненной ситуации. Такие библейские метафоры, как «учение – свет», предопределяют наше отношение к жизни, в данном случае – к знаниям.

Особую роль играют в торжественном красноречии Древней Руси так называемые антаподозисы – комментированные притчи. Вначале слушателю или читателю сообщается некоторая метафора, а затем каждый образ в ней расшифровывается («виноградник»  –   жизнь, хозяин виноградника – Бог»). Мастером таких антаподозисов был упомянутый выше Кирилл Туровский. Много позже к антаподозисам прибегнет Лев Толстой, рассуждая в «Войне и мире» о дубине народной войне.  

Ритмизованный, «нарочитый» характер речи. В основе риторики лежит некая антиномия «естественность – нарочитость». Риторическая речь - это всегда речь особая, специфическая и в этом смысле хоть немного, но нарочитая. Вообще говоря, нарочитой является любая литературная, обработанная речь, т.е. речь культивированная. Но в истории культуры бывали периоды, когда явная нарочитость вызывала раздражение и даже демонстративный отказ от риторичности, как это было свойственно целым риторическим школам (на практике полный отказ от нее, конечно, невозможен).

Риторика всегда балансирует между искусственностью и естественностью. И это неудивительно. Ведь задача риторики – культивировать слово. Культивируя полезные растения, человек сталкивается с той же проблемой: с одной стороны, дикие плоды, мелкие и горькие, с другой – искусственная пища, химия. Идеал  –  плоды, выращенные на возделанной земле, но не отравленные нитратами. Нечто подобное происходит и с претензиями к слову.

Одно из проявлений культивирования слова – синтаксический ритм. Необработанное, невнятное слово, не разбитая на обозримые отрезки речь производят дурное впечатление, плохо воспринимаются, не запоминаются, требуют особых усилий для восприятия. С другой стороны, мы не всегда готовы к тому, чтобы оратор заговорил белым стихом. Хорошая проза балансирует между нарочитой ритмизацией и полным отсутствием внутреннего ритма.

Все наши рассуждения о нарочитости относятся к риторике вообще. А как обстоит дело с торжественным красноречием? Очевидно, здесь по сравнению с другими родами красноречия допустимость и желательность нарочитости должна быть выше. В частности, в торжественном красноречии более уместны ритмизация речи, симметричные повторы слов, звуковые повторы. Особая ритмизация речи характерна и для древнерусского торжественного красноречия.

 

Торжественное красноречие как источник идеализации русской риторики.

Обаяние древнерусского торжественного красноречия и те его специфические черты, о которых шла речь выше, делают его источником ложной идеализации русской риторики, что в свою очередь затемняет стоящие перед ней реальные проблемы. Ввиду последнего обстоятельства остановимся на этой идеализации особо.

Консолидирующий характер русского торжественного красноречия рождает ложное представление об особом идеале отечественной риторики, которая в отличие от агрессивной риторики Запада провозглашает отсутствие конфронтации и совместный поиск истины. Особенно последовательно эти взгляды сформулированы в работах М.К. Михальской, развивающей теорию «русского Сократа».

Сразу же следует заметить, что сократовский идеал риторики утопичен. То, что предлагал исторический Сократ, а точнее Платон, есть по сути дела отказ от риторики как таковой, замена ее философией. Совместные поиски истины учениками под руководством учителя, изложенные к тому же в литературных диалогах, где сам автор распределяет слова между действующими лицами,  –  это, конечно же, не риторика. Риторические воззрения Платона представляют собой вполне объяснимую нравственную реакцию на положения софистов, провозгласивших за риторикой право и возможность доказывать все что угодно, включая и диаметрально противоположные утверждения.  Выход из этого тупика  предложил, как известно, не Платон, а Аристотель, стоящий у истоков многовековой риторической традиции и вдохновляющий неориторику второй половины 20 – начала 21 веков.

Применительно же к России, к русской политической риторике «сократический идеал»  означает не отсутствие конфронтации и агрессии, а неумение спорить, которое на практике реализуется в двух недостатках: в адресованности речи исключительно к «своим» и в неумении выслушать оппонента. Последнее связано с грубым игнорированием его доводов, что и является проявлением речевой агрессии. Ориентируясь на идеал «русского Сократа», оратор расстается не с агрессией, а со словесным вооружением и бросается в бой и раздраженным, и безоружным одновременно. Читатель без труда найдет в современной российской прессе сотни иллюстраций подобного речевого поведения, а еще больше этих иллюстраций он обнаружит в электронных отзывах на публикации.

Когда оратор слушает лишь самого себя и пренебрегает доводами, способными переубедить слушателя, он вызывает у того лишь ответное раздражение и стремление найти контраргументы.  Но наш «Сократ» не привык защищаться. К чему? Он ведь сообщает истину в последней инстанции, а не спорит. Поэтому, столкнувшись с контраргументами, он испытывает непреодолимое желание заставить оппонента замолчать. Подобный сценарий диалога власти с народом, интеллигенции с властью реализовывался в России не один и не два раза. Именно поэтому следует остерегаться ложных, хотя и комплиментарных для нас выводов из того простого обстоятельства, что русское торжественное красноречие киевской поры было консолидирующим и обращалось к единомышленникам.

Что касается особой агрессивности западной риторики, то и здесь лучше не ошибаться, хотя бы ради умения спорить с ее последователями, и не игнорировать тех выводов, которые могут быть полезными для нас самих.

В теории «русского Сократа» западная, особенно американская, риторическая традиция возводится к софисту Горгию. Исторический Горгий прославился как творец «горгианских фигур». Любопытно, что эти фигуры (проявления ритмизации – такие, как исоколон и омойотелевтон, и антитеза) характерны как раз для торжественного красноречия и в изобилии представлены в древнерусской риторике. Меньше всего к ним тяготеет современная американская риторика. Да это и неудивительно. Американская риторика прагматична и потому чрезвычайно чувствительна к возможным контраргументам. Она даже грешит излишним логическим пуризмом, в чем можно легко убедиться, читая переведенные на русский язык американские учебники по риторике. Страх быть уличенным в логической ошибке может показаться неискушенному русскому читателю преувеличенным и даже смешным.

Что касается горигинских фигур, то они, конечно, не усиливают доказательной базы оратора, но, по мысли самого Горгия, способны зачаровать слушателя своей красотой. Это «зачаровывание» уместно не в судебных, а именно в торжественных речах, когда слушатель разделяет нашу точку зрения и расположен очаровываться. В остальных случаях  потребны не Горгий и не Сократ, а Аристотель и логический самоконтроль.

 

Торжественное красноречие как источник риторических идей и стратегий.

Трезвое  отношение к историческим истокам русского красноречия не только не исключает, но и  предполагает оценку его подлинных заслуг и особенно выявление тех его действительно сильных сторон, которые могут помочь в становлении сегодняшнего политического красноречия.

Главное преимущество древнерусского красноречия киевской поры, безусловно, состояло в его консолидирующей силе, в едином этическом фундаменте, на который оно опиралось. Это не противоречит тому, что было сказано в предыдущем параграфе. Надо только различать две вещи: одно дело - делать вид, что такой фундамент уже есть, а другое - строить его, способствовать его приращению и прояснению.

Сегодняшняя культурно-историческая ситуация, действительно, в корне отличается от той, которая сложилась в Киевской Руси тысячу лет назад. И все-таки нам  есть чему поучиться и там, в далеком прошлом. Главный урок состоит в том, что общая почва, на которой твердо стояли и говорящий, и слушающий, была почвой нравственной. Киевское торжественное красноречие было «стоянием в слове», своего рода литургией. Отсутствие логического пуризма и избыточная красота речи сочетались в нем с высоким нравственным накалом.

Можно ли ориентироваться на это стояние и служение в слове в современной российской ситуации, когда приходится учитывать множественность точек зрения и ослабленность чувства идентичности? Думается, что можно. Множественность точек зрения не исключительное, а нормальное для риторики положение, а ослабление идентичности можно рассматривать как задачу, которая не в последнюю очередь решается и с помощью политического и гражданского красноречия. Необходимо только прежде, чем отстаивать свою частичную правду, и для того, чтобы ее отстаивать, извлекать из забвения и очищать от наносов те нравственные категории, которые реально консолидируют общество, ибо эта консолидация впаяна в сами основы культуры, в русский язык и в русское языковое мышление. Речь идет о таких базовых для русской культуры категориях, как правда и справедливость, а не о форсированном штурме нравственного пространства с помощью нововведений, сделанным по дискредитировавшим себя старым образцам вроде «диктатуры закона».

Итак, безупречную этическую основу речи – вот что следует заимствовать из древнерусского красноречия. Русская классическая литература опиралась именно на нее, что и обеспечило ей непререкаемый международный авторитет.

Словом, в древнем периоде развития русской риторики в качестве ориентира необходимо избрать не слабость аргументативной базы и не отсутствие опыта дискуссий, а силу нравственной аргументации, той самой аргументации, которая сегодня либо отсутствует вовсе, либо подменяется этическим «новоделом».

 

Выводы.

Обобщим все, что было сказано выше о красноречии древнерусского периода.

Русское политическое красноречие сложилось как красноречие торжественное, т.е. обращенное к единомышленникам, рассчитанное не на мгновенный, а на  долговременный, если не на вечный эффект. Кроме того, торжественное красноречие – это слово, обращенное к слушателям сверху, с амвона.

Особый характер торжественного красноречия предопределяет и его отличительные свойства. Эти свойства получают ту или иную модификацию в зависимости от местных культурных условий. Для красноречия Киевской Руси такими свойствами были: амплифицирующее построение речи, ссылки на Писание, пристрастие к развернутым метафорам, ритмизованная проза.

Некоторые черты русского красноречия начального периода вошли в плоть и кровь русской риторики, сделались ее родовыми чертами. Стремление апеллировать к единомышленникам, желание воспитывать и поучать, любовь к уподоблениям, пристрастие к амплифицирующему построению речи до сегодняшнего дня ощущаются как традиция, как то, что дается оратору легче, чем что-либо другое. Между тем специфические качества торжественного красноречия выигрышны и уместны лишь в определенных ситуациях, в ряде же случаев они становятся нефункциональными, снижают убеждающую силу слова.

Русское красноречие первых лет практически не знало риторической теории и ориентировалось на образцы. Благодаря особым историческим условиям бытования древнерусского красноречия и наличию блестящих образцов можно, несмотря на отсутствие риторической теории, говорить о киевской школе торжественного красноречия. Однако само по себе отсутствие теории не прибавляет риторике витальности, а при некоторых условиях просто означает ее смерть. В частности, динамичная жизнь и наличие манипулятивных технологий при отсутствии внятной теории, которая в состоянии объяснить механизм их действия и установить границы дозволенного,  могут привести и обычно приводят  к кризису доверия и вырождению самих технологий убеждения.

В области аргументации главной силой древнерусского красноречия были этические доводы. Эти доводы, безусловно, должны быть взяты на вооружение, ибо они продемонстрировали  свою силу в России и в иных культурно-исторических условиях. Когда оратор покидает этическую почву и апеллирует исключительно к выгоде, он ослабляет свою позицию. Риторика власти, лишенная этической базы, не способна обосновать непопулярные меры и бывает вынуждена прибегать к обману или насилию. В свою очередь популистский характер риторики власти приводит к постепенному ослаблению этической базы. Если принять во внимание  сказанное, современной риторике есть чему поучиться у риторики древнерусской, максимально далекой от популизма. Однако надо учесть и то, обстоятельство, что древнерусские ораторы имели под собой более крепкую и более однородную почву. Поэтому для них существовала возможность ограничиваться только этическими доводами и ссылками на авторитет Писания. Логическая и фактическая сторона аргументации не являлась предметом их специальных забот. Отсюда и бесконечные рассуждения по аналогии, не имеющие реальной доказательной силы и удобные только тем, что делают рассуждение наглядным и запоминающимся, что и было целью древнерусского оратора.

В отношении композиции речи древнерусские ораторы создали прецедент амплифицирующего построения речи на русском языке. В некоторых случаях, особенно в торжественных речах или там, где аудитория питает к говорящему изначальное доверие и имеет терпение его выслушать, такая композиция, предполагающая неспешное приращение мысли, может быть идеальной.  Но в ряде случаев она бесполезна.

Говоря о языке и стиле красноречия древнерусского периода, вновь обратимся к теме развернутой метафоры, притчи. Древнерусское красноречие достигло здесь высочайшего искусства. В результате применения притчевой стратегии происходит не только усвоение сложного, но и запоминание его. Возникает эффект долгого автономного существования образа уже после того, как речь произнесена или прочитана. Искусству притчевой стратегии можно и нужно учиться. Но то, что сказано выше о слабой доказательной силе этого приема, также необходимо учитывать. Самой по себе притчи сегодня мало. Однако притча или любая другая метафора, развернутая или допускающая развертывание, продлевает ораторскому слову жизнь.

Торжественное слово допускает большую меру искусственности, чем слово совещательное или судебное. Здесь возможна эксплицитно выраженная, даже демонстративная украшенность слога, что может проявиться прежде всего в специфическом ритме речи, граничащей иногда с так называемым молитвенным стихом, для которого, как для самой молитвы, характерно чередование отрезков равной длины (заведомо кратких или заведомо длинных) с отрезками, контрастирующими по длине (соответственно, длинными или краткими). 

Чего же все-таки в опыте древнерусского красноречия следует опасаться? В этот период риторика власти, если только этот термин применим ко временам Киевской Руси, никаких роковых ошибок не совершила. Она не обнаружила своей несостоятельности, не взрастила себе оппонентов, которых, не умея им возразить, не желала выслушивать, почему и обратилась к тактике далеко не риторической – хоть на некоторое время лишить их самой возможности говорить. Напротив, она была убедительна и тиражировалась не самой властью на деньги налогоплательщиков, а книжными людьми, которые видели в ней прежде всего нравственную проповедь. В этом смысле ничему плохому у киевского красноречия научиться нельзя. И все же опасность есть. Она заключается в неумеренной идеализации древнерусского красноречия как единственно возможного и правильного, привлекательной лишь тем, что позволяет скрыть наши собственные пороки. Неумение выслушать того, кто с тобой не согласен, стремление поучать и слушать только самого себя, отсутствие логики в доводах и неумение предвидеть и предотвращать контраргументы противника – вот перечень тех пороков, которые  в ней таятся. Формула этой идеализации проста: то, что возможно в условиях реально консолидированного общества и в торжественной речи, объявляется общим, вневременным свойством всей русской риторики.

Заключая настоящую главу, остается лишь сказать, что изучение древнерусского красноречия обязательно должно входить в программу преподавания политической риторики как самостоятельной дисциплины и стать средством воспитания российской политической элиты, в том случае, разумеется, если эта риторика когда-нибудь появится в нашей стране как школа.