Культура речи

Проблема языковой нормы в связи с понятием "красивого", "возвышенного" и "эффективного"

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

К типологии нормы.

Речь пойдет о типологии языковой нормы в зависимости от характера нормозадающего механизма. Такой подход обусловлен современной языковой ситуацией, когда констатируется, что художественная литература утратила функцию задания нормы и что такую функцию берут на себя  СМИ [1]. Наряду с частными вопросами о том, как справляются СМИ с этой задачей, активно обсуждаемыми в научной и популярной публицистике, встает и более общий вопрос о природе нормы, заданной СМИ. Но можно поставить этот вопрос и шире: какова природы норм, заданных тем или иным способом?

В основе предлагаемого подхода лежит классификация функций языка, предложенная в свое время Романом Якобсоном [2], и разработанные еще  античной наукой представления о достоинствах речи [3]. Цель подхода – получить всю палитру нормозадающих механизмов, исходя из априорных рассуждений, подкрепив эти рассуждения  историческими прецедентами, а затем проанализировать сильные и слабые  стороны норм того или иного типа. Научный пафос статьи питается представлениями о национальном языке и национальной культуре, как об адаптивных системах, гомеостазах, что позволяет уйти от парадигм «пуризм – прогрессизм», «консерватизм – демократизм», «новое – старое» и т.п. и мыслить в таких категориях, как витальность языка, факторы риска, адаптивность и т.п.

Шесть функций языка, выделенных Р. Якобсоном с учетом компонентов информационного процесса (адресанта, адресата, референта, кода, канала и сообщения), можно сгруппировать в следующую матрицу.

 

экспрессивная

референтивная

конативная

поэтическая

метаязыковая

фатическая

 

Напомним, что каждая функция, по Якобсону, сконцентрирована на каком-либо одном компоненте: экспрессивная (функция выражения) –  на адресанте, референтивная (функция означивания отрезка действительности) – на референте, конативная (функция усвоения информации) – на адресате, поэтическая (концентрация на сообщении как таковом), соответственно,  на сообщении, метаязыковая (отсылка к коду)  – на коде, фатическая (проверка канала) – на канале. 

Столбцы и колонки матрицы получены следующим образом. Если оставить компоненты, существующие и вне означивания и передачи знаков, останутся адресант, адресат и референт, т.е. люди и внешний мир вне связи с информационным процессом. Это дает три колонки. Если же, напротив, сосредоточиться только на знаке, мы получим оппозицию: знак и знак знака (метазнак). Так получены строки.

Нижняя строка – самая важная для наших рассуждений –  образует метаблок. Сюда входит метаязыковая функция, поэтическая функция и фатическая. Во всех  трех случаях речь приобретает автонимический характер (характер автореференции).

В первом случае это непосредственно автонимическая речь: «В слове «щенок» два слога» («щенок» репрезентирует не материальный референт, а слово). Здесь все очевидно.

Во втором случае это саморепрезентация поэтической речи, обнаруживающая ее двуреферентный характер. Так, например, строки из «Шагов командора» Блока «Донна Анна в смертный час твой встанет. Анна встанет в смертный час» наряду с реферированием к вымышленной действительности реферируют сами к себе. В чистом виде это проявляется в их благозвучии. Но даже звукоподражание (строки передают бой часов), хотя и связано с внешним референтом, демонстрирует само себя, как и любой художественный прием.

В третьем случае автонимический характер речи проявляется  в обращении к речевой ситуации: «Алло, алло, ты меня слышишь?» Контактоустанавливающие слова и выражения никакого внешнего по отношению к коммуникации референта не подразумевают.

Первая колонка соответствует иллокуции. Это функции, сгруппированные, вокруг адресанта. На обычном уровне это  функция выражения – эмотивная, или экспрессивная, а на метауровне – поэтическая функция. Группируя так эти функции, мы констатируем устойчивую связь, существующую в сознании носителей языка. Ср., например,  отождествление экспрессии, эмоциональности и художественности в работах отдельных ученых [4]. Связь поэтической функции с адресантом очевидна и из общих соображений. Обе функции связаны с саморепрезентацией говорящего.  

Вторая колонка соответствует локуции  Это функции, сосредоточенные вокруг референта: непосредственное обозначение референта в верхней строке и обозначение того, как обозначается референт.

Третья, перлокутивная, колонка вызывает наибольшую сложность из-за недостаточной определенности объема понятия «фатическая функция» и в известной мере из-за того, что теоретико-информационное понятие «канал» не получило должного лингвистического (психолингвистического и социолингвистического) обоснования. Если канал связан с перцепцией, то заканчивается ли он, скажем, телефонной трубкой или устройством ушного аппарата? С другой стороны, если телевидение – это канал, то распространяется ли это только на техническую часть («первый канал», «второй канал» и т.д.) или на все социокультурное явление? По сути дела в нашей таблице на этом месте должна стоять не столько фатическая функция в том или ином понимании, сколько функция, соответствующая усвоению информации адресатом на метауровне. Скорее всего – это экспликация языковой компетенции адресата, куда входит и его возможность понимать информацию, поступившую по тому или иному каналу.  В условиях массовой информации умение воспользоваться каналом очевидным образом выглядит  как часть языковой компетенции.

Теперь попробуем поставить в соответствие колонкам нашей матрицы качества, или достоинства речи, выделенные античной наукой и используемые в наши дни не только в рамках стилистики или риторики, но и для успешного разграничения этих и других лингвистических дисциплин [5]. Эти качества нужны нам как способы мотивировать норму.

Четырем базовым коммуникативным качествам речи, выделенным Теофрастом и разбираемых Цицероном в трактате «Об ораторе», правильности, уместности, ясности и красоте, соответствует разграничение таких наук и, соответственно, подходов, как ортология (орфография, пунктуация, орфоэпия), связанная с правильностью, функциональная стилистика, связанная с уместностью, риторика, связанная главным образом с ясностью,   и поэтика, литературоведение, изучающие красоту речи.

С нормой напрямую связана правильность, хотя говорят и о стилистической норме (норме в отношении уместности), и об эстетической норме (норме в отношении красоты) и (крайней редко) о риторической норме (норме в отношении ясности). Однако правильность противостоит трем остальным качествам речи, поскольку она есть содержание нормы, а уместность, красота и ясность участвуют в обеспечении нормы, мотивируют норму.

Таблица функций языка и достоинств речи примет следующий вид.

 

экспрессивная

референтивная

конативная

поэтическая

метаязыковая

фатическая

красота

уместность

ясность

 

Красота, что вполне естественно, связана с поэтической функцией. Это качество, свидетельствующее о самом  наличии этой функции.

Уместность требует некоторых уточнений. Если понимать под уместностью соответствие речевых средств предмету речи, ее связь с референтивной и метаязыковой функцией очевидна. Однако, и это особенно заметно в работах по норме, в понимание  уместности часто включается и категория адресата,  что смешивает уместность с ясностью. Ср.. обычное опасение, связанное с уместностью в широком смысле  слова: «Тебя не так поймут!» Вообще при расширенном понимании уместности (как соответствия речи коммуникативной ситуации) она займет сразу две ячейки внизу нашей таблицы. Но такое понимание неудобно для наших описаний [6]. Поэтому договоримся о том, что под уместностью мы понимаем лишь соответствие языкового выражения предмету речи. Соответствие сфере общения может быть уже следствием того, что данная сфера сосредоточена на данной предметной области.

Ясность в чистом виде – быстрое и правильное понимание речи -  соответствует третьей колонке.

Из априорных соображений можно сделать вывод, а история языка его подтверждает, что задание языковой нормы невозможно без использования метаблока, без выхода за пределы непосредственного языкового общения и обращения к какой-нибудь из метафункций. При этом активно используется соответствующее качество речи. Можно сказать так: метафункция  эксплицирует норму, а соответствующее качество  ее мотивирует.

Задание нормы с опорой на уместность («приличие») в истории русского языка мы находим в теории «трех штилей» Ломоносова.  При таком подходе кодификация неизбежно носит проспективный характер, предшествует практике. В языковой практике самого Ломоносова литературные опыты иллюстрировали теоретические положения, высказанные непосредственно на метаязыке науки. Любопытно, что красота и ясность (соответственно, поэтика и риторика) становились функциями от уместности. Поэтика и риторика превращались в одну большую стилистику (разумеется без этого термина), похожую на современную функциональную стилистику, где роль функциональных стилей играли литературные жанры. В литературоведении подобную поэтику называют нормативной, а в истории риторики применяют термин декорум-риторика [7] .

Нормотворческая деятельность выглядит как стратификация средств языка в зависимости от референта. Это особенно заметно в риторике, которой, вообще говоря, такая стратификация противопоказана, так как выглядит ненужным ограничением, налагаемым на речь вне связи с ее эффективностью.  Ср., например, рассуждение о метафорическом переносе в связи проблемой возможности использовать более «низкие» референты для репрезентации более «высоких». : “Но ежели вещи, от которых слово переносится, не очень подлы, то могут прилагательными именами быть повышены и употреблены: так, ежели гром назвать трубою, то будет метафора низка; однако с прилагательным труба небесная будет много выше” [8]  Господствует характерное для стилистики и отрефлектированное гораздо позже (в стилистике Шарля Балли) синонимическое мышление. Озабоченные асимметрией языкового знака, творцы норм стараются преодолеть эту асимметрию привязыванием синонимичных вариантов, главным образом лексических, к областям референции.

В основе теорий трех стилей, практиковавшихся, как известно, не только в России и не только в ломоносовском варианте,  лежат не представления об эффективности речи, а представления о высоте ее предмета, отчего три стиля толкуются, как высокий, низкий и средний. Это подтверждает предположение о том, что норма может быть задана через метаязыковое описание и может быть мотивирована уместностью в узком смысле этого слова.  Уместность же в свою очередь покоится на понятии о высоком, на категории «возвышенного» [9]. Представление о сферах общения в связи с тремя стилями (в античном Риме о географии общения: город – деревня – провинция), о достоинствах самих говорящих (принадлежность к сословию), о литературных жанрах – следствие метонимии, в основе которой,  безусловно, лежит «высота» самого предмета речи, его близость к небесам, к сакральному, к Богу. Это хорошо отрефлектировано в христианстве в категориях сверхъестественного, естественного и противоестественного. В западном христианстве этому соответствуют три части души (божественная, животная и растительная). В основе трех стилей, по мнению Ю.С. Степанова, лежит противопоставление сакрального и обыденного языка [10]. Это выглядит очень правдоподобно, однако хочется еще раз подчеркнуть, что в основе высоты стиля лежат некие объективированные представления о высоте самих предметов речи, о сакральном, а уж как следствие из этого возникают разные сферы общения, соответствующие этим предметам, и представления о людях, способных в разной степени постигать эти предметы (скажем, литераты, простецы и идиоты).

Культурная парадигма, способствующая такому заданию нормы, – ценность  знаний, имеющих для общества характер объективных, истинных.  Принятию такой нормы способствует иерархия социальных ценностей и самого социума.

Задание нормы с опорой на красоту мы находим на стадии окончательного оформления норм русского литературного языка, в карамзинско-пушкинский период. При таком подходе кодификация носит ретроспективный характер, идет вслед за художественной литературой. Красота и вкус становятся не только заботой поэтов, но и общественно-важными категориями. Теперь, напротив, уместность и ясность трактуются как  функции от красоты. Это очень ярко выражается в пушкинской поэтике и в его теоретических установках. В этот период позиция риторики и в ломоносовском (стилистическая ориентация) и в Аристотелевом (эффективность через ясную убедительность) оказывается ослабленной [11]. Борьба карамзинистов с шишковистами на уровне мотивировок суть борьба изящного с высоким. Наиболее сильными аргументами  одних были аргументы этические, других –  эстетические.  

Нормотворческая деятельность проявляется не в референтной стратификации единиц языка, а в приспособлении единиц к иллокутивным  намерениям автора, прежде всего художника. Синонимическое, парадигматческое мышление сменяется гармоническим, синтагматическим. Жанровое мышление сменяется композиционным. 

Культурная парадигма, способствующая такому заданию нормы,  – высокая оценка личности художника, высокий статус личности вообще. Концепт гения очень хорошо передает суть того, что можно обозначить как единство эмотивной и поэтической функций языка в индивидуальном языковом употреблении.

Сила нормозадающего механизма состоит в умении оторваться от ближней  прагматики общения, включить механизмы дальней прагматики, имеющей в виду не только сиюминутные коммуникативные цели, но и коллективные цели носителей языка, заинтересованных в создании благоприятных условий для коммуникации.

При первом типе задания нормы дальняя прагматика не разлита в обычном дискурсе, а заявляется непосредственно в речи рефлектирующих людей с высоким гражданским весом, способных, опираясь на поддержку власти, влиять на ситуацию. Люди эти  апеллируют к экстралингвистической реальности, в которой есть верх и низ, на базе чего и предлагается нормировать язык. При втором типе дальняя прагматика инициируется опытом изящной словесности с ее отстраненным положением от решения непосредственно житейских задач. Однако разбуженная художеством дальняя прагматика начинает заявлять себя в обычной речи, в виде экспликации языковой моды, так что борьба эстетических установок может проникнуть в обычный разговор, что наблюдаем мы в споре Базарова с Кирсановым («принсипы и прынципы»). Открытая рефлексия идет вслед за художественным словом. Это рефлексия ученых, а не реформаторов, скорее интерпретирующих, чем проектирующих язык, что поддерживается представляли об историзме, о развитии, подчиненном естественным законам. 

Задание нормы с опорой на ясность отвечает современной ситуации. Кодификация норм носит не проспективный (такие попытки встречают отпор), но и не ретроспективный (на это тоже находятся противники), а ситуативный, сиюминутный характер, что очень хорошо видно в связи с дискуссией об орфографических изменениях. Реформа орфографии приобретает какой-то беспрецедентный онтологический статус, вступающий в противоречие с законом исключенного третьего. Причем, по-видимому, это не только наша национальная беда.

Введение категории «гибкость нормы» [12], интерес к девиантным употреблениям [13], языковой игре [14] отражает именно ту ситуация, когда норма рождается и умирает в постоянной игре с языковой компетенцией адресата.

Нормозадающая деятельность обнаруживает зависимость от ситуации общения, даже непосредственно от канала («выступление в формате телевидения» и т.д.). Красота, уместность и самая правильность рассматриваются как функции ясности, функции усвоения информации адресатом. Ключевая категория не «красота» или «возвышенное», а «эффективность», достижение сиюминутного эффекта ближней прагматики.  Складывается формула: «Тебя поняли – ты и прав». Даже такое простое рассуждение, как то, что речь, например, письменная может восприниматься не только непосредственным ее адресатом, элиминируется сегодня нашим сознанием.  Успешность речи – ее понимание тем, к кому она обращена. А норма не должна быть помехой успешности. Таков общий ход мысли.

Антиномия этой нормы – невозможность запуска механизмов дальней прагматики. Нет такой речевой деятельности, которая привела бы к формулированию правил, равно пригодных для всех видов общения и не налагающих ограничений на эффективность речи. Речь ученых-лингвистов не может стать такою деятельностью не только из-за того, что  нет никаких шансов на выработку таких правил (это мое предположение), кроме, разве ограничений, выбранных случайным образом, но и потому, что сама по себе эта речь (метаречь) не способна мотивировать языковое поведение носителей языка. Речь СМИ связана ближней прагматикой и нисколько не связана категорией «красоты». Достижение эффективности, помимо высокого и красивого, - это и есть трагедия языка СМИ. Речь художников слова, к сожалению, сегодня неавторитетна или недостаточно авторитетна.

В то же время  дальняя прагматика  никогда не была так ярко заявлена в речи, как сегодня. Ведь, собственно, вся эта языковая игра, все эти каламбуры, контаминации и  девиации очень хорошо иллюстрируют мысль Й. Вахека: «Речевые высказывания играют …  роль не динамического посредника, а лаборатории, в которой язык испытывает различные средства к восстановлению своего равновесия»  [15].  Только при нынешнем отсутствии опоры в красивом и высоком эта лаборатория, по-видимому,  не сможет дать «выходную продукцию». результатом может оказаться замена литературного языка своеобразным информационным койне.

Культурная парадигма способствующая современным процессам  – осознание ценности информации и массовое внимание к средствам ее доставки, осознание приоритета прагматики над семантикой, понятие прагматической истины, распространение прагматической философии.

Норма, заданная уместностью, в состоянии обслужить лишь элиту причем в условиях сословного общества и при поддержке сверху. Это показывает опыт, но это очевидно вытекает и из самой природы такой нормы, расписывающей языковые варианты по референтам и предписывающей эксплицитно заданные алгоритмы такого расписывания. Ясно, что при достаточно сложной жизни, когда количество ключевых референтов будет возрастать и вступать между собой в неиерархические отношения, «теория» спасует перед «практикой». Заповедниками такой нормы останутся искусственно и иерархически организованные страты с ярко выраженной этикетностью общения. Отсюда торжество стилистического мышления в деловой и научно-деловой речи и слабость его в речи художественной, что выражается в расплывчатости самого статуса стилистики художественной речи и даже статуса художественного стиля в составе функциональных стилей языка. Не вполне относится к таким заповедникам и речь церковная. В условиях двуязычия язык церкви мог играть роль литературного языка. Но стратификация стилей внутри самого церковного языка сегодня не выглядит так ранжировано, как в деловой речи. Здесь канон сочетается с установкой на красоту, а высота задана изначально.  

Норма, заданная красотой, как показывает опыт, способна охватить самый широкий слой  говорящих, а по времени она оказывается  самой долголетней. В этом также нет ничего удивительного. Нормативность поддерживается не привнесенной извне иерархией, а возобновляющимся контекстом, окружающим художественное слово. Эвфония, эвритмия, эстетическое наслаждение, вызванное самим содержанием – все это «голосует» за норму. Такая норма легко транслируется сверху вниз: из литературных салонов в демократическую среду. Ее уязвимость не в ее характере, а в пока еще мало изученных законах развития художественной литературы,  которая повсеместно утрачивает свой авторитет и самоустраняется из пространства задания нормы.

Норма, заданная ясностью, то есть та, которая пытается проложить себе дорогу сегодня представляется наиболее противоречивой и неспособной интегрировать языковое сообщество. Заведомое отсутствие красоты и высоты в необъятном море языковой игры – это отсутствие стабилизирующего начала, позволяющего надеяться на долговечность во времени и единство языка в пространстве.

Если вспомнить о трех осях существования языка – синтактике, семантике и прагматике, то можно констатировать, что заявляющая себя сегодня норма-3 одномерна, живет на оси прагматики. Ослабевает даже ее связь с семантикой, а синтактика, как и следовало ожидать, вообще оказывается провальной зоной.

Десемантизация лексики проявляется в утрате языком ингерентной, неконтекстуальной чувствительности к нюансом. Нюансировка смысла чаще всего передается контекстуально, прежде всего  паралингвистически. Большая часть жаргонных слов, а тем более втянутая сегодня в общественное пространство нецензурная лексика вне контекста обладает исключительно обобщенным значением. Отсюда неспособность выражать нюансы мысли в обстановке отложенной прагматики, например, в создании текстов, обращенных к далекой или малознакомой аудитории, тем более тестов, рассчитанных на долгое бытование (художественных книг, эссе, философской публицистики, конституционных контекстов, дидактических текстов). Все это означает дефицит общенациональных текстов, что особенно заметно в политической речи.   

Распад синтактики – первый симптом утраты литературой нормозадающей функции. Именно авангардные течения, использующие актуализующий, экспрессивный синтаксис стали первым барьером между художественным словом и нормой. Категория красоты речи опирается не только на адекватное соотношение содержания и формы (это скорее свойство ясной речи), но на гармоничное чередование элементов плана выражения. Все литературные образцы, задавшие норму для нашего языка, отличались эвфонией и особой эвритмией, синтаксической уравновешенностью. Именно сбалансированный синтаксис был той упаковкой, в которой усваивалась лексическая и грамматическая норма. Когда благозвучие сменилось навязчивыми аллитерациями футуристов, а парцеллированный синтаксис стал хорошим тоном, художественное словоупотребление перестало восприниматься как образцовое большинством носителей языка. Из этого, наверное, можно сделать вывод, что существуют какие-то инвариантные законы красоты, некие простые гармонии, отдельные же художественные школы могут либо использовать их, либо их нарушать. Прелесть этих нарушений можно почувствовать лишь в контексте эстетических течений, что для языковой нормы нерелевантно.

О наличие простых синтаксических гармоний свидетельствуют горгианские фигуры и сама судьба их. Горгий, которого в античном мире считали творцом фигур, ввел в употребление фигуры, которые затем занимали в риторике весьма периферийное место и часто не попадали в номенклатуру фигур [16]. Это исоколон и омойотелевтон, то есть равенство синтаксических отрезков и созвучие окончаний этих отрезков. Сам Горгий исходил из принципа «очарования»: фигуры речи убеждают тем, что очаровывают. Отсюда и интерес к ритмизованной речи. Но риторика пошла по пути убеждения через ясность, доходчивость, и, несмотря на авторитет Горгий, горгианские фигуры остались на обочине риторики. Не лишним будет напомнить, что парцелляция и родственная ей синтаксическая аппликация были не только неизвестны древним, но отсутствовали и в теории и на практике до конца девятнадцатого века, а названы были лишь во второй половине двадцатого.

Норма-3 не опирается на синтаксис и даже не в состоянии распространится на него. В сегодняшних устных СМИ все чаще встречается асинтаксия – неспособность построить законченное предложение. В газетной речи путь к асинтаксии расчищают заголовок и врезка, где апосиопезисы, просиопезисы, парцелляции, «осколочные предложения» (по терминологии одного из исследователей заголовка) давно стали обычным явлением. Носителем асинтаксии выступает и слоган. Некоторые слоганы вообще имеют вид анаколуфов, например: «Лучше вкус здоровье ваших зубов».

Дисгармоничность композиции ощущается и за пределами предложения. Любопытно, что при активном использовании фигур речи, в том числе и фигур прибавления [17] фигуры эти редко используются в архитектонической функции (ср. анафоры древнерусского красноречия!). Фигура, даже требующая контекста, используется как изолированный прием, своего рода слоган.

Прогнозировать будущее – неблагодарное занятие, но обозначить позицию филолога в сложившейся ситуации, по-видимому, необходимо. Сегодня эта позиция никак не укладывается в анкетный вопрос: «Считаете ли вы себя пуристом?».  Наверное, дело филолога действовать в интересах интеграции и жизнеспособности литературного языка. Безусловно, переход от нормы-2 к норме-3 связан с активизацией приспособительных механизмов языка. Вопрос только в том, окажется ли эта реакция адекватной тем вызовом, с которым встречается язык. Скажем, современная физиология объясняет нас, как страх способствует тому, что человек научается плавать: он делает непроизвольные движения – прямой аналог языковой игры. Но это же физиология объясняет, что тот же страх как реакция на стресс ведет к неврозу. Иными словами, реакция системы (и притом вполне естественная) может оказаться тупиковой, болезненной, опасной.  Витальность организма. как и национального языка не беспредельна. Если речь идет хотя бы об одном только риске, мы вправе спросить себя: а что мы можем сделать, чтобы этот риск уменьшить?

Паллиативной мерой представляется поддержка норм, заданных классической русской литературой как опирающихся на норму наиболее жизнестойкого типа. Для этого полезно было бы в школьной практике провести черту между экспериментальной и/или навязанной литературой 20 века и той литературой, которая обладала достаточным авторитетом, чтобы без искусственной поддержки нести на себе языковую норму. В школьной литературе слиты два предмета: изучение хрестоматийных  текстов, способных поддержать языковую и нравственную норму в обществе, и изучение собственно истории литературы, истории художественных течений, идейно-художественных исканий. языковых экспериментов. Первый предмет принципиально неисторичен. Второй – сама история.

Было бы также полезно, отказавшись от литературоцентризма, неуместного в эпоху падения авторитета художественного слова, постараться накапливать и кодифицировать все красивое, созданное и создаваемое помимо художественного слова: проповеди, политические речи,  тексты русских  филологов, таких как Ю.М. Лотман, Д.С. Лихачев. Можно было бы задуматься над созданием зон с отложенной прагматикой в рамках  СМИ.

Разумеется, решением всех проблем было бы появление ярких общепризнанных имен, чья речь вследствие своей красоты становилась бы объектом подражания. но это бы уже означало возврат к норме первого типа и с ней уход от опасного края развития литературного языка.  Можно ли в условиях несословного общества инициировать ситуацию появления языковой элиты созданием элитного заведения типа пушкинского лицея  - вопрос открытый.

Во всех случаях актуальной задачей и для филолога, и для социолога является изучение поэтической функции языка вне узко литературоведческих целей. Категория красоты речи остается все еще малоизученной. Об этом говорят путанные определения эвфонии, синтаксического периода, данные в лингвистических словарях. В арсенале современной риторики и стилистики отсутствуют термины «ритмическое равновесие», «исоколон», «омойотелефтон» и прочие из этого же ряда.  Наряду с изучением красоты речи имеет значение и популяризация красивой речи, развитие языкового вкуса.

«Культура речи» как социальный проект, воспроизводящий скорее ломоносовскую, чем пушкинскую  линию, наверное,  тоже заслуживает одобрения. Особый интерес представляло бы изучение категории «возвышенного», выдвинутой еще в эпоху позднего эллинизма Псевдо-Лонгиным, а также популяризация возвышенной речи, ибо здесь ощутима общественная лакуна..

Но самое главное все же – это уяснение современной языковой ситуации, ее уникальности, ее несводимости к имеющимся в нашем запасе категориям. Вопрос о норме требует гораздо более глубокой разработки, чем это мы видим сегодня. Те, кто изучают язык профессионально, должны признать с должной научной честностью, что речь идет не о наплыве жаргона, заимствований и т.д., на что у них на устах готовые рецепты и заверения в ординарности происходящего, а о совершенно новых явлениях, представляющих известный вызов языку и культуре. Лингвисты не всеведущи, и то, с чем мы сталкиваемся сегодня, им неизвестно.       

 

Примечания.

1. Так, Г.П. Немищенко заключает: «К концу столетия язык художественной литературы утрачивает нормотворческую значимость. Восприемником этой функции становится язык медиальных средств, причем прежде всего СМИ устных». См.: Немищенко Г.П. Динамика речевого стандарта современной публичной вербальной коммуникации: проблемы, тенденции развития // ВЯ, № 1, 2001, с. 100.

2. Якобсон Р.О.  Лингвистика  и  поэтика  // Структурализм: "за" и "против". М., 1975.

3. Отрывки из античных авторов, перечисляющих и определяющих качества речи, компактно даны в сб.: Античные теории языка и стиля, М.-Л., 1936. См. также: Головин Б.Н. О качествах хорошей речи //Русский язык в школе, 1964, № 2, 1965, № 1.

4. См., например, Савченко А.Н. Образно-эмоциональная функция речи и поэтическая речь. Ростов-на-Дону, 1978.

5. Так, Т.Г. Хазагеров и Л.С. Ширина отграничивают на базе достоинств речи риторику от смежных дисциплин. См. : Хазагеров Т.Г., Ширина Л.С. Общая риторика, Ростов-на-Дону, 1999, с. 33-35.

6. Узкое и широкое понимание уместности не наше изобретение. Его можно найти уже у античных авторов. Так, Диоген Вавилонский дает определение уместности в узком смысле: «Уместность есть выражение, соответствующее предмету» (цит. по кн.: Античные теории языка и стиля, с. 191). Сходным образом высказывается и Цицерон, но поясняет: «Те, кто, распоряжаясь средствами речи, видоизменяют их в зависимости от характеров и лиц, те заслуживают похвалы за то, что я называю согласованностью и соответствием с предметом» (там же, с. 196). Сам термин to prepon означает лишь «подходящее, подобающее». Лат. decorum – «приличие, пристойность, достоинство», что больше подходит для узкого понимания. 

7. См. Лахманн Р. Два этапа риторики "приличия" (decorum) - риторика Макария и "Искусство риторики" Феофана Прокоповича// Развитие барокко и зарождение классицизма в России XVII - начала XVIII в.М., "Наука", 1989.

8. Ломоносов М.В. Краткое руководство о риторике на пользу любителей сладкоречия // Ломоносов М.В. Собр.соч. Т. 7. с. 252.

9. Впервые о «возвышенном», не отождествляя его с прекрасным, в специальном трактате написал автор первого века Псевдо-Лонгин (См.: Псевдо-Лонгин О возвышенном, М.-Л., 1968). Но идея связи высокого с божественным, а низкого с земным проявились уже в делении стилей по высоте. Лат. термин для сниженного стиля этимологически связан с землей. Humilatio (рит.) – сниженное описание, греческий гетероним - tapeinosiz связан со значениями «низко расположенный, обыденный, ничтож ный». Однако греческое деление на аттический, родосский и азианский стили не связано с иерархией.  

10. Степанов Ю. С. Стиль // Лингвистический энциклопедический словарь, М., 1990, с. 494.

11. В этом отношении показательна рецензия на неплохую риторику Николая Кошанского, написанная таким чувствительным к идеям времени автором, как Белинский. См. : Белинский В.Г. Общая риторика Н.Ф. Кошанского // В.Г. Белинский Полн. собр. соч., Т. 8. Известно, что ни то сам Кошанский, ни его предмет не пользовались в пушкинском лицее признательностью учеников.

12. Гибкость нормы.

13. Интенциональные употребления.

14. Специально этому феномена посвящена работа В.З. Санникова Русский язык в аспекте языковой игры, М., 1999.

15. Вахек Й. К проблеме письменного языка //Пражский лингвистический кружок, М., «Прогресс», 1967, с. 526.

16. Горгианские фигуры.

17. А.П. Сковородников отмечает: «Для современных газетных текстов (имеется в виду последнее десятилетие) по сравнению с газетными текстами доперестроечного времени, т.е. до середины 80-х годов, характерны возросшие частотность и разнообразие семантических фигур при сохранении при сохранении того же уровня и разнообразия фигур синтаксических» (Сковородников А.П. Фигуры речи в современной российской прессе // Филологические науки, № 3, 2001, с. 74). Автор отмечает, что употребление последнего вида фигур, куда входят и фигуры прибавления, сочетается с разговорной и грубо-просторечной лексикой. Ясно, что при таком словоупотреблении фигуры не тяготеют к композиционным приемам. Точечному употреблению фигур соответствует и названная автором тенденция к использованию так называемых семантических фигур.