Культура речи

Интертекстуальность: от диалога к ритуалу

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

В основе доклада лежит идея разграничения ты-общения и мы-общения [1]. Для общения Я и Ты независимо от того, разделены ли говорящие пространством и временем,  интерперсональные отношения в той или иной мере релевантны,  а семантика сообщения находится в центре внимания. Для общения Я и Мы («Я» и потенциальные дискурсанты) релевантны коллективные отношения (соблюдение конвенций, идентификация «своих» и самоидентификация Я как принадлежащего данному дискурсивному пространству), в центре же внимания находится скорее синтактика, чем семантика, как, скажем, при ритуальных формах общения, когда важна последовательность и точность произносимых слов, хотя в целом сообщение асемантично. Мы-общение имеет прямое отношение к установлению разных норм  –  от норм языка до нормативной поэтики или вообще до диктата  какой-либо художественной моды. Когда в разговоре один собеседник поправляет другого: «Так не говорят!», он действует в интересах Мы и выходит из ты-общения в область мы-общения. Если же реципиент нормативной поэтики или академической грамматики восклицает: «Вот молодец этот Буало (эта Шведова)!», он совершает обратное движение: от мы-общения к ты-общению.

Введенный в 1967 г.  Ю. Кристевой термин «интертекстуальность» был инспирирован интересом к диалогу и в первую очередь взглядами Михаила Бахтина. Однако такие составляющие «диалогизма», как интерперсональность (Я и Другой) и культурная перекличка текстов находятся если и не во взаимоисключающих отношениях, то во всяком случае не в синонимических. Меж тем на наличии межличностных отношений как на облигаторном признаке «диалогизма» часто настаивают при определении термина «диалогизм» [2, с. 226].  В то же время в интертекстуальности явственно подчеркивается имперсональность и безличная продуктивность [3]. Возникающая путаница осложняется еще и аксиологией: диалог – хорошо, монолог – плохо.

Приведем примеры. Когда  Иван Грозный подхватывает слова Андрея Курбского и издевательски их перетолковывает, как это случается, например, в случае «обагрения церковных порогов кровью», перед нами, безусловно, диалогизм, ориентированный на межличностные отношения (ты-общение). Вопрос об этической оценке данного проявления «полифоничности» текста оставим за скобками. Отметим лишь, что большая часть риторических текстов (например, речей Цицерона) диалогична и полифонична в большей мере, чем художественные тексты, послужившие материалом для описания этих категорий. А вот другой случай диалогизма: журналист строит газетный заголовок на искаженной цитате (фрактате), при этом и ему, и читателю может быть совершенно безразличен источник цитаты, ее смысл и ее нравственное содержание. Тем не менее текст заголовка вступает во взаимодействие с другим текстом (словами Черчилля или Фамусова), что дает нам основание безо всякой иронии и в этом случае говорить об интертекстуальности. Если же исследователь захочет исключить подобный случай из категории «интертекстуальность», он должен будет оговорить меру самоценности цитаты, соответствующую его представлениям об интертекстуальности как культурном явлении. Но отмахнуться от такого способа цитации при  более чем широком его распространении невозможно. Оценивая интертекстуальность в целом, не следует  также ограничивать себя рамками литературного материала, а тем более вниманием к «выигрышным» авторам.

Сказанное выдвигает на повестку дня вопрос о стратегиях интертекстуальности, о стратегиях, которые выбирает для себя автор и читатель в текстах  самых разных жанров, самых разных эпох, разных культур.  Причем авторские (риторические) и читательские (герменевтические) стратегии можно рассматривать отдельно, ибо они могут не совпадать. Например, сегодняшние читательские стратегии отличаются агрессивным отношением к тексту (ср. хотя бы: [4]), в то время как автор, создававший свой текст в девятнадцатом веке,  мог рассчитывать на другую стратегию. Нам известны по крайней мере две базовые герменевтические традиции: августиновская и новая – и множество компромиссов между ними. Что же касается риторических стратегий цитации, то они даже не исчислены. И это несмотря на  то, что проблема цитации имеет прямое отношение к такой актуальной теме, как язык власти и манипулирование общественным сознанием! Трудно переоценить роль интертекстуальности в советской пропаганде. Но и поверхностному наблюдателю ясно, что ее стратегия отличалась от постмодернистской, в том числе и в литературных текстах. Что же касается наблюдателя более глубокого и вооруженного аппаратом филологии, то он легко отличит советскую стратегию идеологической цитации  от аналогичной стратегии средневекового автора-христианина.

Думается, что в основу разметки пространства интертекстуальности целесообразно положить шкалу, на одном полюсе которой будет ты-общение, а на другом – мы-общение. Это позволит подойти к миру цитации функционально. Представление о некоем едином имперсональном пространстве мировой культуры или даже о семиосфере Ю.М. Лотмана в духе ноосферы В.И. Вернадского  вполне понятно и симпатично как постулат самоощущения современного человека, но, надо признать, что как инструмент, позволяющий видеть и предвидеть происходящее в культурах, такой взгляд сам по себе без дальнейшей разработки мало что дает. Он скрадывает различия  функциональных дифференциаций и выдвигает на первый план спонтанность и неосознанность процессов цитации.  «Мы все варимся в одном котле». Отлично, но что из этого следует? Если из этого следует только бесконечная расшифровка культурных аллюзий, то можно ведь и задаться вопросом, а насколько эта расшифровка релевантна для автора или читателя, для культуры вообще? Только после ответа на этот вопрос  можно приниматься за расшифровку, и вектор этой расшифровки будет зависеть от того, какова стратегия интертекстуальности. Без дифференциации стратегий, обоснованной функционально, за продвижение вперед легко принять дурную бесконечность.       

Ясно, что на левом полюсе (полюсе Ты) интертекстуальных риторических стратегий будет лежать цитация  адресата сообщения, самоцитация, ссылки на авторитеты, сочувственная или ироническая цитация. Сюда отойдет вся содержательная сторона научной цитации (то есть за исключением цитат вежливости), вся полемическая цитация, все что обусловлено диалектикой в Платоновском смысле слова. Это то, что называлось диалогизмом и сермоцинацией в рамках риторики. Сюда войдет весь диалогический мимезис: пародия, травести. Войдут такие виды выдвижения, как эпиграф и посвящение. Филологические комментарии к подобной интерекстуальности абсолютно необходимы.

На другом полюсе (полюсе Мы) будет группироваться цитата с функциями культурной маркировки, демонстрация принадлежности к какому-то течению, скажем, молодежному, демонстрация политической лояльности. Например, сюда относятся явления политической мимикрии: цитата классика марксизма в научной работе советского ученого (ср. содержательная цитация).  Сюда же относится украшающее цитирование, позиционирующее автора как эрудированного, посвященного, приобщенного к сокровищнице культуры  и т.п. Здесь потребны комментарии социологического характера. Не «Эта аллюзия отсылает нас к такому-то источнику, где говорится о…», а «Эта аллюзия свидетельствует о распространенной в обществе моде на…».   

Подробное описание шкалы, конечно, не входит в задачи данного доклада, цель которого привлечь внимание к проблеме. В заключение приведу ряд названий для малых форм интертекстуальности, которыми располагала классическая риторика: адажио, апофтегма, апофонема, афоризм,  гнома, максима, паремия, сентенция. Эти термины объединены тем, что они обозначают некое мнение («доксу»), дифференциация же проводится, в частности, на основании анонимности – авторства.  Это уже подсказывает нам определенный путь:  докса – недокса, аноним – автор.

И еще одно замечание. Отношение «Я и Другой» служат базой для возникновения рефлексии. Помещение себя в позицию Другого – первый путь к самосознанию. Самосознание сформировано ты-общением. Ритуальные и ритуализованные формы общения, напротив, блокируют механизм рефлексии. Это показывает фундаментальность различия мы-общения и ты-общения. Интертекстуальность же выступает по обе стороны баррикады: ср. подхватывание слов в любовном диалоге и использования политического цитатника. Это еще раз убеждает нас в том, что к проблеме интертекстуальности следует подходить дифференцированно и что дифференциация эта должна быть обусловлена функционально. 

 

1. Хазагеров Г.Г. Ось интенции и ось конвенции: в поисках новой функциональности в лингвокультурологических исследованиях // Социологический журнал, 2006, №№1-2.

2. Бройтман С.Н. Диалог // Литературная  энциклопедия терминов и понятий, М., 2001.

3. Intertextualität: Formen, Functionen, anglistische Fallstudionen / Hrgst. U. Broich, M. Pfrister. Tübingen, 1985.

4. Барт Р Удовольствие от текста //Избранные работы. Семиотика. Поэтика, М., 1994.