Культурно-языковая ситуация

Реформа лирики

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

О языковой реформе говорилось немало: разъяснительно, иронически, с сомнениями, с издевкой.  Не хватает только бесспорно авторитетного голоса. Был бы жив Лихачев. Или Лотман.

Лихачев оказался на Соловках в том числе и из-за несогласия с языковой реформой 1918 года, за отказ забыть "яти". Дорогая плата за удаленную букву. 

Это укрепляет в мысли о небезобидности всех этих "парашутов" и "брошур", Об этом наш разговор с доктором филологических наук, университетским преподавателем с 30-летним стажем Георгием ХАЗАГЕРОВЫМ.

Говорить и писать всем надо

-- Георгий Георгиевич, филологи предлагают реформировать русский язык...

-- Прежде чем затевать реформы, надо хорошо подумать о том, что происходит с языком и обществом, а кстати, и с самой филологией. Будь я реформатором, я бы начал с реформирования самой гуманитарной науки. О том, что необходимость такой реформы назрела, как раз и говорит подготовленная тихой сапой реформа русской орфографии, реформа, рожденная филологией, которая привыкла служить начальству и разучилась служить обществу, а разучившись, закуклилась. Путь от ангажированности к закукливанию прям и прост.

- Вы считаете, что в вашей  научной филологической среде не все благополучно?

- Вспомните, откуда мы пришли. Интеллигенция делилась на «физиков» и «лириков». От "физиков" ждали атомной бомбы, и поэтому они должны были быть умными. От «лириков» ждали идеологической верности, и они прежде всего должны были быть материалистами и  не слишком-то верить в слово. Свободная мысль о языке как таковом, о языке и обществе втискивалась в идеологические клише. А потом и сама привычка к серьезной рефлексии сменилась узким профессионализмом. Ты отвечаешь за суффикс, ты – за приставку, а Федот Петрович отчитывается перед Политбюро, нет ли где крамолы. Обычно в этом видят гнет тоталитаризма, а я бы подчеркнул, что это воспитало поколения людей, не ответственных перед обществом за свою деятельность. Сравните с «физиками». Одним из первых на готовящуюся реформу отреагировал академик Велихов. Его позиция проста и ясна: «ядро красивого литературногоязыка должно оставаться неизменным», нельзя порывать с языком классики. Ему как физику понятно: отрежем себя от классики - останемся без эталона. А не будет эталона - нечем будет и мерить. В печати первым серьезно заговорил о реформе редактор журнала «Эксперт» экономист Валерий Привалов. Экономисту понятно, в какую копеечку это выльется. Но главное - он обеспокоен общим смыслом готовящегося мероприятия. А вот авторитетные филологи почему-то молчат. Правда, в Интернете кое-кто из них высказался на эту тему,  но с эдакой «надмирной» позиции специалиста, поучающего обывателей: "Язык всегда изменялся, всегда были заимствования". Не самые оригинальные лингвистические идеи. Все это поражает отсутствием гражданской позиции.

А язык требует гражданской позиции?

– Конечно. Это же общественное явление! Говорить и писать нужно всем! 

-- Вы полагаете, общество  не хочет языковых реформ?

– Общество, по-моему, весьма внятно заявляет о другом. Оно ищет твердой почвы под ногами, и не только в языке. Ситуация, в которой мы оказались, довольно сложная. Образцы утрачиваются. Как себя вести – непонятно. Каким языком говорить - тоже. Вы заметили, какой сейчас интерес к словарю Даля? А ведь это не нормативный словарь литературного языка. Даль просто ездил по широкой Руси и собирал  областные слова. Почему же он так авторитетен нынче? Только потому что он оттуда, из старой России. Особенно часто к нему сейчас обращаются люди, наделенные властью. Им нужно на что-то опереться, чтобы понять, что они с народом говорят на одном языке. Им надо найти  какой-то общий знаменатель, и они ищут его в Дале.

А посмотрите, как вырос интерес к словарям вообще! Благо бы только к словарям, это еще понятно: информационное общество! Но ведь и к древним языкам! Недавно в Интернете я наткнулся на "Древнегреческо-русский словарь" Дворецкого, который всегда был библиографической редкостью. Его электронную версию совершенно бескорыстно сделали три человыека:  доцент кафедры электростанций ("физик"!), его дочь - филолог и приходский священник.

А помните, была дискуссия по поводу службы в церкви на современном русском языке? Парадокс, но именно неофиты не захотели приближать небо к земле, переводя "Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых" как что-то вроде "Правильно поступает тот, кто не посещает собраний с сомнительной повесткой дня". А ведь в миру Священное Писание – это  русская классика. И "мир" тоже не уговоришь перейти с хорошего русского языка на плохой.

–Ну хорошо, общество не хочет реформы, но ведь язык-то меняется. Может быть, ученые правы: эти изменения нужно отражать в правилах?

–Вот и "реформаторы" так говорят: "язык меняется","пойдем за практикой письма". А есть ли авторитетные писатели, за чей практикой ходить? За всеми лингвистическими банальностями об изменении нормы как-то упускается из виду та культурная ситуация, в которой мы оказались. Литература больше не задает языковой нормы. Реальность такова, что общество не очень-то доверяет языковому чутью современных писателей. Реальность такова, что у нас нет языковой элиты – людей, языковому поведению которых хотелось бы подражать. Реальность такова, что и ученые-лингвисты в обществе недостаточно авторитетны. И в такой реальности пытаться зафиксировать новую норму! Зафиксировать чем? И чью?  

Каламбурный век

А язык газет?

Да, нам и предлагают идти за языком газет. Сегодня этот язык – прекрасное игровое поле для каламбуров, но не образец для школьных прописей. Тут или сознательно играют с нормой или просто допускают ошибки по небрежности.

Сознательно играют с нормой?

Конечно, и дух этой игры стихийная тяга к хорошему русскому языку. Вот так и носители диалектов, попавшие в город, или инородцы, оказавшиеся в другой языковой среде, очень часто высмеивают свой собственный неустоявшийся язык, пародируют сами себя. В таком примерно состоянии и современный газетный язык. Ему и больно, и смешно…

То есть вы хотите сказать, что тут работает логика от противного: чем больше мы допускаем ошибок, тем сильнее это выдает нашу тягу к норме?

-- В 60-х годах в русском языке  произошел каламбурный взрыв.  Высоцкий в своих песнях очень много каламбурил и сознательно допускал отклонения от нормы. Вспомните: :"С тех пор заглохло мое творчество, я стал скучающий субъект." Выбор именительного или творительного  падежа («стал скучающим субъектом») в сказуемом – дело тонкое. Высоцкий выбрал заведомо неоправданную форму, чтобы создать комический эффект. Он хорошо чуствовал путаницу в нашей речи и высмеивал ее. На самом деле, такая сознательная ошибка - это всегда сигнал о том, что наше языковое чутье отупело и мы перестали различать нюансы.

-- А откуда пошла эта потеря нюансировки?

-- Ответ очевиден. Вот я недавно перечитывал «Окаянные дни» Бунина. Кстати, там это впервые и отмечалось: помните, журналист вместо «отнюдь нет» говорит просто «отнюдь»? Вот с "окаянных дней" все началось и на «окаянные» годы и десятилетия затянулось. А игра нормой  в публичной и обычной речи, в газетном языке – стихийный протест против языкового отупения, потери языковой чувствительности.

Как всеобщая грамотность погубила Советскую власть

 -- Сегодняшние реформаторы подчеркивают, что последняя языковая реформа -- большевистская, задумывалась до большевиков и в ней была своя рациональная основа.

-- Да, до революции, действительно, готовилась реформа письма, но ее предполагалось проводить при крепкой культуре с  авторитетной интеллигенцией и авторитетной литературой. Крестьянских детей надо было научить писать. Отсюда идея всеобщей грамотности. И вот для это предполагалось упростить  правила, выбросить «яти». Но вот культурного слома не предполагалось. А провели реформу, когда русская интеллигенция была лишена голоса, рассеяна по миру и вообще «выброшена с корабля современности» (читай: репрессирована).

 -- Но ведь всеобщая грамотность состоялась.

-- Состоялась, и  я, кстати, считаю, что именно она в конце концов и подточила Советскую власть.

-- Почему?

-- А грамотный человек уже не захочет отождествлять себя  с Чапаевым и Петькой и начинает рассказывать про них анекдоты. И для него окажутся интереснее белые офицеры.

-- Да, на излете Советской власти все пели про поручика Голицына и корнета Оболенского.

-- И на студенческих вечеринках стали называть друг друга "господа".

-- Всеобщая грамотность породила иные культурные образцы?

-- По крайней мере, отрезала от раннесоветского культурного образца - крестьянина с вилами, рабочего с пистолетом и Чапаева с картошкой. 

Ну и легче стало осваивать настоящие образцы национальной культуры.

Иностранец в своем отечестве

 Сейчас, конечно, тоже время поиска образцов. Того, на что можно опереться. Но это должна быть настоящая  опора - святоотеческая литература и русская классика.

-- Ой, что-то мне трудно поверить, хоть я и люблю читать "Древний Патерик", что святоотеческая литература "работает" как образец...

-- Она работает как образец хотя бы потому, что продолжает жить в русской классике. Да и непосредственно. Я, кстати, никогда  не видел людей, которые бы смеялись над какой-нибудь цитатой из Священного Писания. Я много раз это на студентах проверял еще в советское время. Все замолкают, наступает тишина, текст воспринимается как авторитетный, "высокий". И у нас нет другого способа задать высоту стиля, кроме как обратиться к церковнославянскому языку. Мы можем, пародировать его, но именно потому и можем, что знаем его заведомую высоту.

А без классики просто вообще никуда.

-- Но вроде бы она описывает далекий от нас быт -- поместный, крепостной.

-- И вроде бы мы сами себя в нем тоже не можем позиционировать, как на плакате, где рабочий с ружьем и крестьянин с вилами. Но разница-то, положим, есть. Ведь литература - это не плакат, высосанный из пальца, а наша с вами психология. Поэтому  мы и узнаем в жизни  и Татьяну Ларину, и Коробочку, и  Обломова. Я, пожалуй,  не знаю, ни одного  из своих знакомых, кто не соотносился  бы с кем-нибудь из персонажей русской классики. Конечно, бывает и так, что в одном человеке уживаются сразу несколько персонажей, но разгядеть их можно и в себе, и в других. Русская  классика – это те глаза, которыми мы смотрим на мир. Это наша система координат.

Мне давно хочется высказать мысль о персоносфере языка, о том, что существует некая сфера персон, реальных и вымышленных личностей, с помощью которой мы осмысливаем  мир. Для религиозного человека это, в первую очередь, святые, а для мирского – исторические  личности и персонажи из русской и мировой классики. Если у меня отобрать персоносферу, я буду иностранцем в своем отечестве и, пожалуй, марсианином на своей планете. Я никого не буду узнавать, как слепой.

 -- Неужели мы так сильно зависим от них -- Онегиных и Обломовых?

-- Я думаю, мы  бессознательно повторяем их в своей судьбе. Ведь мир наших чувств и наши жизненные ситуации так похожи на классические! Замечательный филолог Владимир Сергеевич Муравьев, умерший совсем недавно, однажды сказал (я несколько спрямляю его мысль), что, размышляя на ту или иную тему, мы неизбежно идем либо путем Толстого, либо путем Достоевского. Кстати, Владимир Сергеевич, знаток русской и зарубежной литературы, замечательный переводчик, человек огромной эрудиции, с бессбойным литературным вкусом и яркими филологическими идеями, не имел никаких научных званий. И это тоже штрих к портрету  нашего научного сообщества… 

И вот теперь русскую классику надо будет переиздавать, уродовать ставшее привычным написание, чтобы подогнать его под сегодняшнего двоечника.

Перекатиполе

-- Кто придумал эту реформу? Чей это "социальный заказ", пусть  не в буквальном смысле этого слова?

-- Идеальный адресат реформы - это, во-первых, человек, не слишком озабоченный передачей на письме смысловых различий. Ему все равно, где прилагательное, где причастие. Во-вторых, он безразличен к внутренней форме слова, пишет слитно «перекатиполе»,  «неразлейвода», потому что ему наплевать, откуда взялась эта тарабарщина, он просто знает, когда ее вставить в речь. А в-третьих, это человек, хоть и равнодушный к смыслу вещей и глубинам родного слова, но очень неравнодушный к себе и к демонстрации себя: готов поставить тире в любом месте предложения, лишь бы настоять на своей экспрессии.  Облик вырисовывается, по-моему, достаточно цельный. Так что не следует принимать на веру слова о том, что за реформой стоят отдельные улучшения, направленные на повышение школьной успеваемости.

    "Заказчик" – это такой материалист-утилитарист и советско-постсоветский человек. От советского в нем приземленность и враждебность ко всему идеальному, а  от постсовесткого - своеволие, рожденное снятием культурных ограничителей. Я бы сказал, что это человек с советской орфографией и  постсоветской пунктуацией.