Культурно-языковая ситуация

Пропаганда в плоскости «Парабола – парадигма»

Рейтинг:  5 / 5

Звезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активна
 

Эта статья готовится к публикации в литовском журнале  Respectus philologicus.

This article presents two strategies of manipulation: metaphoric and metonymic. Metaphoric type is a foundation of the totalitarian propaganda. The optimal environment for this type of propaganda is a new urban population, former peasants. Its best information distribution channel is a newspaper. Its Achilles' heel is the involvement of population masses in creating and developing of metaphors, which makes perception of metaphors less “automatic” and more thought-provoking. Metonymic type of propaganda is based on categorization of reality through the understanding of what is typical. Such propaganda does not create a holistic worldview and is suitable for an authoritarian rather than classical totalitarian government. Its optimal environment is people who have experience with virtual reality. The ideal information channel is TV. The recipient of this propaganda is not involved in its co-creation, which makes the system more resistant to self-analysis. Nevertheless, like in case of any hidden linguistic manipulation, the intensive use of metonymic one reduces its manipulative potential. 

 

1. Постановка задачи.

Аристотель в «Риторике» упоминает о параболе и парадигме как о двух способах реализации примера, имея в виду достижение того качества речи, которое он считал главным – ясности [1, с.104]. В известной статье Романа Якобсона «Два аспекта языка и два типа афатических нарушений» по сути дела обсуждаются те же две стратегии: примысливание к ситуации некоего объекта сравнения, синонима в широком смысле слова (метафора, парабола) и вычленение из ситуации представительной детали (результат комбинирования, метонимия, парадигма) [2]. Сопоставление и противопоставление этих стратегий оказывается продуктивным при описании пропаганды. В этом случае мы имеем две стратегии манипулирования: метафорическую, когда нужные ассоциации  формируются когнитивной метафорой, и прототипическую, когда действительность преподносится через систему тщательно подобранных деталей (метонимий), которые выдаются за типичные черты того или иного явления.
В настоящей статье обе эти стратегии рассматриваются на материале  тоталитарной и авторитарной пропаганды. Ее цель – продемонстрировать условия, при которых идеально работает один или другой семантический механизм, а также указать на факторы, разрушающие тот или другой механизм.  Выбор материала обусловлен  той причиной, что обе пропагандистские стратегии используются в условиях тоталитаризма и авторитаризма более чем интенсивно, что позволяет хорошо наблюдать их побочные, непредвиденные следствия, которые при слабом или точечном использовании могли бы остаться незаметными.
В статье подвергается сомнению разделяемая сегодня большинством   исследователей вера в практически непобедимую силу когнитивной  метафоры (имеется ввиду прежде всего работа Дж.Лакоффа и М. Джонсона [3] и длинный ряд зависимых от нее работ). Правда, авторы, ставившие эксперименты с эффективностью метафор, относятся к оценке этой эффективности с большей осторожностью [4, 5]. Но и в этих работах мне не встретились указания на те факторы, которые в реальности сделали тоталитарную пропаганду уязвимой и которые я называю здесь  Ахиллесовой   пятой метафорического манипулирования. В статье также проводятся некоторые рассуждения о небезобидности отхода от Аристотелевой логики в сторону семантических прототипов, описанных Э.Рош [6].

 

2. Метафорическая пропаганда. Ее идеальная информационная и социальная среда. Ахиллесова пята метафорической пропаганды.

После утопии Дж. Оруэлла «1984» использование языка власти как инструмента формирования картины мира стало общим местом. Причем речь шла именно не о подборе фактов (парадигма), а о когнитивных сдвигах по линии «название – вещь» (парабола). И если Оруэлл описывал тоталитаризм, то лингвистическая мысль обратила те же рассуждения и на другие, в том числе и демократические системы, а также на коммерческую рекламу. Понять пафос этих работ можно. Но лишь на своей «родной почве», где существует монополия на слово и отсутствуют какие бы то ни было ограничения на интенсивность пропаганды, метафорическая стратегия проявляет себя в том чистом виде, который, в частности, позволяет обнаружить не замеченную исследователями «власти я зыка и языка власти» Ахиллесову пяту когнитивной метафоры.   
Метафорический тип манипулирования оказался активно востребованным именно в условиях тоталитарной пропаганды. Тоталитаризм проникает во все сферы жизни и заинтересован в построении единой целостной картины мира. Он не ограничивается «Страной Мальборо» на пачке сигарет. «Страна Советов» живет и на коробке конфет,  и в детской раскраске и на открытке, и  в академическом издании, что возможно, конечно, лишь в отсутствии рыночной экономики и наличии того, что Дж. Оруэлл называл позитивной цензурой [7], т. е принуждения авторов практически любых публикуемых текстов включать в них элементы пропаганды.
В идеале этот тип пропаганды ведет к своеобразному пансимволизму, когда материальный мир удваивается, приобретая второе, идеологическое значение, что напоминает средневековую религиозность. В таком состоянии советский тоталитаризм пребывал в тридцатые и отчасти послевоенные годы. В результате возникает вселенская аллегория коммунистической стройки, в которой  символическим значением наделяются отдельные профессии и технические средства, о чем мне уже приходилось писать, разбирая такие символы, как «сталевар», «паровоз», «доменная печь» и другие [8]. Домна выплавляет чугун и в то же время выплавляет новую жизнь, нового человека, строитель работает на стройке и в то же время строит коммунизм, трактор поднимает целину и одновременно «вспахивает» старую жизнь, паровоз по стальному пути, не сворачивая, мчится к коммунизму и т.п. Гигантские метафоры наполняют всю жизнь, а то обстоятельство, что донорской зоной для них во многих случаях выступала сама же советская реальность, главным образом индустриальная, делает проницаемой границу между прямым и переносным планом, между грезой и реальной действительностью.
Однако не все метафоры имеют метонимический компонент, укореняющий их в реальности, как это бывает с индустриальными символами. В частности, не имеют такого укоренения изображения  многочисленных внутренних и внешних врагов. Поэтому наиболее удобной средой для тоталитарной пропаганды метафорического типа оказывается именно вербальный мир газет и радио, дополняемый ритуалом. Дом метафоры – слово. Иллюстрация поэзии, придерживающейся метафорической стратегии, – всегда большая условность, мало что прибавляющая к восприятию стихотворения. Иллюстрация басни также сразу же обнаруживает ее условность. Зооморфные метафоры врагов из обвинительных речей А.Я. Вышинского на политических процессах тридцатых годов не имеют почвы в реальности, оставаясь чистой абстракцией. Самой приемлемой средой для развертывания когнитивных метафор является среда словесная, а не, скажем, телевизионная.
Правда, визуализация, обычно статичная (плакат) ключевых метафор сообщает им элемент правдоподобия, что отмечал и Виктор Клемепрер в книге о языке Третьего рейха [9]. В то же время визуализация создает некоторый риск обнаружения противоречия между выдуманным миром и окружающей действительностью. Но в тех случаях, когда нужно изобразить заведомо несуществующее или практически несуществующее явления, так называемый фантомный денотат [10], другого выхода нет. Это относится не только к врагам, но и ко всевозможным метафорам изобильной жизни. Метафора «рог изобилия» менее ответственна, чем  изображения этого рога, откуда сыплются предметы потребления, отсутствующие в магазинах. При визуализации такой метафоры приходится принимать особые усилия.
Вышедшая в 1953 году «Книга о вкусной и здоровой пище»  поражает не только обилием кулинарных рецептов и фотографий, не имеющих ничего общего с бытом обычного советского человека, но еще и высоким полиграфическим качеством, выделяющим ее среди других книг[11]. Книге предпослан эпиграф из Сталина, проливающий свет на ее пропагандистское назначение: «Характерная особенность нашей революции состоит в том, что она дала народу не только свободу, но и возможность жить зажиточной и культурной жизнью». В 1953 книга вышла уже вторым изданием и имеет тираж 500 000 экземпляров. Такие книги – исключение, достаточно сравнить ее с последующими, посвященными той же теме. Собственно говоря, здесь мы имеем отступление от метафорической стратегии и включение стратегии прототипической: вот типичный быт советского человека. Следует отметить, что книга прекрасно разошлась и до сих хранится во многих российских домах. Во-первых, она воспринималась как некий идеал, возможность хозяйке помечтать, во-вторых, из нее можно извлечь много полезной информации, если не принимать все буквально и не обращать внимания на заведомо невозможное.
Ритуал в отличие от «картинки» не сопряжен с обычными рисками визуализации, он добавляет к метафоре необходимый метонимический компонент, делает плакаты «намоленными иконами», так как люди индуцируются в толпе. Отметим, что метафора тоталитарного ритуала обычно противоположна олицетворению: живое изображает неживое. Таковы фигуры, выстроенные  из людей на плоскости улиц и площадей, и «пирамиды» из человеческих тел на сцене. Метафора овеществляет жизнь, согласуется со словами вождя о «колесиках и винтиках» большого механизма, каковыми и являются рядовые советские люди.
Естественной социальной средой метафорической манипуляции является новое население городов – бывшие крестьяне, оторванные от консервативного уклада, основанного на фольклорной и религиозной картине мира, что и имело место de facto. «Век толп», о котором говорил Серж Московичи [12], в значительной мере был веком именно  этой аудитории. Во всяком случае не так сложно отделить универсальный механизм индуцирования грезы в толпе (о котором пишет Московичи) от исторического существования «века толп», пик которого пришелся на тридцатые годы двадцатого века и явно связан с процессами урбанизации. Размагниченность «толп» советские люди имели возможность наблюдать в течение пятидесятых – восьмидесятых годов, когда вырождались коллективные ритуалы.  Общий психологический механизм «толпы» оставался и, видимо, в какой-то слабой степени срабатывал, но изменение социальной базы реципиентов пропаганды бросалось в глаза. Сказывалось и обязательное десятилетнее образование.  
Ахиллесова пята тоталитарной пропаганды –  выветривание символического значения. Главной причиной такого выветривания становится сама активность пропаганды, вынуждающей реципиента принимать участие в поддержании всеобщей аллегоризации действительности, что ведет к деавтоматизации метафоры, попаданию ее в светлое поле сознания и опознанию ее как условности. Этот момент совершенно игнорируется в сегодняшних исследованиях, ведущихся в когнитивной парадигме. Коммуникативная природа этого процесса – путешествие метафоры из уст в уста и его последствия – остаются этой школой незамеченными. Однако любой человек с советским опытом знает, что дело не ограничивалось метафорами, «разлитыми в воздухе» и воспринимаемыми так же естественно, как воздух. Дело заключалось в том, что каждый реципиент пропаганды должен был сам развивать и порождать все эти аллегории, выступая на так называемых собраниях, готовя «политинформации», участвуя в создании «стенгазеты»  и т.п. Рядовые члены советского общества оказывались в одно и то же время жрецами  и манипуляторами, что наносило жречеству непоправимый ущерб.  Когда современный российский исследователь политической метафоры пишет, что  «большинство граждан непосредственного участия в порождении собственно политического или медийного дискурса не участвует» [13, с. 67], он, по-видимому,   говорит о современном состоянии  дел, так как в советское время ставка была сделана на привлечение большинства граждан к порождению политического дикурса, разумеется, под контролем свыше. 
Ричард Андресон справедливо отмечает, что метафоры советского периода через утверждение силы, количества, мощи демонстрировали  различие между челнами политбюро, реально принимающими решения, и простым народом, что отражает саму природу тоталитаризма [14]. Начиная с 1989 года, отмечает автор, эти метафоры пошли на убыль. Однако парадокс состоял в том, что эти метафоры, как и другие, должны были продуцироваться по спущенным сверху образцам самим народом, не принимавшим решений. Это было своеобразным принуждением к творчеству, деавтоматизирующим восприятие метафор.  
Поздние годы советской власти отмечены профанированием и высмеиванием политических метафор, отчасти метафорического мышления как такового. На вербальном уровне это дает взрыв каламбурной активности, что мы имели в конце советского периода и что отмечалось исследователями. Так, В.П. Григорьев говорил о «паронимическом взрыве» [15], одновременно в советском языкознании появляется целый ряд работ, посвященных теме паронимии, каламбуру и, в частности, каламбурной трансформации устойчивых единиц [16].
«Наглядность» (визуальная агитация) по мере «осуществления» строительства коммунизма начинает резко контрастировать с окружающей действительностью. Мне уже приходилось писать о том, какое впечатление производил плакат с изображением коммунистической стройки на фоне советского «долгостроя», где та же строительная техника, что была изображена на плакате, ржавея, ваялась на земле. Ритуал же начинает выглядеть остраненно, как это бывало в поздних советских «демонстрациях. С советским человеком происходило примерно то, что произошло с Андреем Болконским на поле Аустерлица: ему казалось странным, что он шел за знаменем и громко кричал «Ура!».
Можно констатировать, что советская метафорическая пропаганда годами разрушала себя собственной неумеренной активностью и вовлечением в процесс метафоризации обычных людей.

 

3. Метонимический тип пропаганды. Ее идеальная информационная и социальная база. Ахиллесова пята метонимической пропаганды.

Со времен Цицерона было известно о манипулировании с помощью  топики. Во вступлении к речи, когда факты были не в пользу оратора, использовалась так называемая инсинуация, то есть такое анонсирование темы, при котором выгодное актуализировалось, а невыгодное затушевывалось. Когда в этом не было необходимости, анонсирование темы (проэмиум) проводилось честно, о чем с античной откровенностью и писали древние авторы.
В одной из первых, если не в самой первой работе по советистике говорилось о манипулировании с помощью формирования повестки дня [17], что вполне соответствует «инсинуации» времен Цицерона.
Однако работа с топикой – лишь часть парадигматической стратегии. Важно не только наличие или отсутствие темы, но и статус темы как типичного явления. Умолчав об одном и рассказав о другом, мы находимся всецело в сфере коммуникации, зафиксировав же «типичное явление» мы вмешиваемся в когнитивные структуры реципиента, правда, в значительно меньшей степени, чем это бывает при навязывании когнитивной метафоры. Выделяя «типичное», мы получаем возможность вводить в наши  классификации скрытые классификаторы, т.е. манипулировать. Выражения «Иван  - русский», «Джон – англичанин»  – стерильны, но если мы скажем: «Иван – типичный русский, а Джон – типичный англичанин», мы введем в рассуждение имплицитные  признаки. При этом признаки могут отвечать национальной рефлексии или рефлексии  одних народов по поводу других, могут соответствовать статистике и тем самым реальности, но могут и просто выражать  искусственно формируемый образ англичанина или русского.
Поскольку классификации составляют люди, этот процесс имеет не только логическую, но и психологическую сторону, определяемую их опытом, как реальным, так и виртуальным. Из этой возможности рождается та простая мысль, что «некоторые представители класса являются (читай: «кажутся») в большей степени его представителями, чем другие». В этом состоит теория семантических прототипов, сформулированная Э.Рош и завораживающая душу интеллектуалов возможностью отхода от Аристотелевой логики.
Утверждается, что мы не мыслим Аристотелевыми категориями, а опираемся на прототипы. Игнорируется, однако, то обстоятельство, что у нас всегда есть возможность помыслить логически, и в этом смысле «Аристотелевы таблицы» все же присутствуют в нас. Вопрос лишь в том, когда мы обращаемся к тому или иному инструменту. Очевидно, первично прототипическое мышление. Но в том случае, когда требуются особые усилия по адаптации к реальности, мы переходим к логически построенным классификациям. Мы также переходим к ним, когда ищем общую почву в споре с собеседником, без чего каждый остался бы при своих «прототипах». Социальная жизнь деградирует, если мы признаем полную легитимность прототипического мышления.   
Как известно, сам Аристотель, двигаясь от логического силлогизма к силлогизму риторическому, предлагал более конструктивный путь, предвосхитивший теорию вероятностей, а отчасти и теорию размытых множеств. Путь риторики Аристотеля – путь от истины к правдоподобию  для случаев, когда истина не устанавливается с полной достоверностью.  Признание же равноправными классификаций, составленных на почве различных локальных предрассудков, уничтожает различие между манипулированием и честным убеждением.
Логика прототипов создает образы типичного американца, типичного русского, типичного африканца, а в истории остались такие памятники этого мышления, как вандалы, или, скажем, сибариты, хотя мы не располагаем статистикой относительно вандализма вандалов и сибаритства сибаритов. Но статистика основывается на идее репрезентативной выборки, а признание того, что одна буква в большей степени буква, чем другие, напротив, подрывает идею репрезентативности.   Репрезентативность в этом случае просто постулируется на основе стихийно закрепленного или сознательно организованного  опыта. Я привел пример с народами, потому что в разжигании ксенофобии решающую роль играет категория типичности. Конечно, пример с малиновкой как типичной птицей и, следовательно, «большей птицей, чем другие птицы» вполне невинен, хотя история знала примеры разжигания ненависти и к животным. 
Тоталитаризм не брезговал парадигмальным манипулированием, но в период своего расцвета опирался главным образом на манипулирование метафорическое. Любопытным, на мой взгляд, обстоятельством является то, что  в тоталитарной советской пропаганде метонимический (парадигмальный, прототипический) компонент мы находим в искусстве визуальном. Прежде всего это политическая карикатура, представленная в журнале «Крокодил». Фигуры врагов, например, представляли собой пучки таких художественных деталей, как хищный нос, большой живот и тонкие ноги, к этому добавляется сигара и цилиндр  –  и вот перед нами американец, он же «буржуй»
Парадигма более удобна для авторитаризма, когда пропаганда избирательно контролирует определенные области жизни, в идеале она вообще монотемна, сосредоточена на чем-то одном. И тогда упорным подбором выгодных иллюстраций создается нужная пропаганде картина событий, но не картина мира. Глубокого проникновения в сферу когниции все же не происходит, отчего постоянно возникает чувство эклектичности происходящего. На такое чувство неизменно  жалуются образованная часть телевизионной аудитории. 
Надо признать, что наиболее удобной средой для парадигмальной пропаганды является именно среда телевизионная. Телевизор подбирает и визуализирует нужные детали, а ненужные элиминирует. Он же копит и утверждает парадигмальные примеры: мы видим, как выглядят «наши» и как выглядят «они». В сущности говоря, усилия телевизора способны перечеркнуть любую статистику. Картинка убедительней числа.
При интенсивном использовании телевизионной метонимии (якобы типичной детали) стирается граница между манипулированием и прямым обманом, чего не бывает при метафорическом манипулировании. Никто не думал, что обвиняемые массовых процессов в действительности были бешеными собаками. А  вот современный «фейк» вещь обыденная и телевидению знакомая.
Вербальное сопровождение телепропаганды несущественно и способно вызвать раздражение у людей, чутких к слову. При конвертировании телевизионной картинки в словесное описание манипулирование получает уязвимость. Читатели  критичнее к пропаганде, чем зрители. К тому же к прочтенному слову можно вернуться (в этом смысле понятен тезис нацистской пропаганды о том, что устное слово важнее письменного). Конечно, можно снова просматривать новостные ролики, но на это способны только аналитики.
Телевизионная пропаганда выстраивает не картину мира, а сам мир или мирок с его устойчивыми ролями. Новости выстраиваются по законам телевизионного сериала.
Социальной базой парадигмальной пропаганды является коренной житель городской среды, привыкший к встраиванию в различные социальные фреймы и активным отношениям с виртуальным миром. Новостные картинки при последовательной пропаганде и контроле над СМИ со стороны власти сливаются в единый сюжет с единой интригой: хорошие «мы» и неизменно попадающие впросак плохие «они». Зритель воспринимает этот сюжет как знакомый сериал и, если он сразу не отверг его, быстро к нему привыкает. Если говорить о современной телепропаганде в России, то помехой на этом пути является, пожалуй, сменяемость западных лидеров. Это похоже на смерть артиста, исполнявшего привычную роль. Все знают, что по сюжету злодея лучше беречь для финальных сцен.
Ахиллесова пята прототипической пропаганды – слабая вовлеченность ее реципиентов в реальность. Создаваемые образы по мере их интенсификации приобретают все более и более виртуальные черты, превращаются из освещения событий в  настоящую пьесу.
Здесь следует отметить, что тактика создания «пьесы» не должна отождествляться с более широким явлением известным как «театральность политической жизни». Вот как пишет  о театральности политической жизни Е. Шейгал [18, с.66]: … «театральность политического дискурса обусловлена спецификой его основного адресата (массовый наблюдатель) и проявляется в его сюжетно-ролевом компоненте и метафорике». Автор ссылается на драматургический подход к коммуникации, разработанный К.Берком. Можно, однако,  сказать, что в известном смысле ритуально-постановочный элемент, которому уделяют внимание исследователи (квазисобытия Д. Бурстина, 1961 [19]; эпизоды спектакля в предвыборной кампании у Дж. Комбса [20]), напротив, противоречит идее «пьесы», так как в центре постановок всегда находится та или иная кампания, которая каждый раз реализуется через предсказуемые формулы, готовые сюжетные ходы. Существует определенный канон, о котором и пишет Дж. Комбс (с. 53). В пьесе же, о которой идет речь, в центре внимания находится тема, и она развертывается «реалистически», т.е. путем подбора деталей. Канон при этом может взрываться, а сюжетные ходы могут выглядеть непредсказуемыми. Выборная кампания разыгрывается по определенным правилам и в этом смысле контролируется разумом тем более в обстановке конкуренции. «Пьеса» же творится за кулисами, куда – глубокое отличие от советской пропаганды – никто не вхож.
То, что реципиент пропаганды не является ее соавтором – большое преимущество парадигмальной манипуляции перед метафорической. Но реципиент пропаганды привыкает видеть себя зрителем, а не персонажем. В результате статус сообщаемых событий, их онтологический статус постоянно теряет свои качества. Условность неизбежно возвращается в лоно условности. Сложность состоит также в том, что метафорическая стратегия обслуживала коллективную грезу, естественно относя ее в область неопределенного будущего. Метафора несла в себе большое обобщение, а слоганы умело элиминировали время и модальность, о чем мне уже приходилось писать. Метонимическая же пропаганда существует в модальности реальности и в настоящем времени. Это делает ее уязвимой, ведь в той же модальности существует и реальность, в которой  живет реципиент пропаганды. Конечно, нет большого труда в том, чтобы в глазах человека, привыкшего к компьютерным играм, эти две реальности развести. Кроме того, если метафорическая пропаганда пряталась за будущее, у метонимической есть определенная фора в показе событий, отдаленных в пространстве.  Но интенсивность и здесь составляет фактор риска, увеличивая вероятность столкновения сказки и действительности.

 

4. Возможные последствия метафорической и метонимической пропаганды. Проблема реабилитации информационного пространства

Даже если не знать, как работают манипулятивные технологии и исходить лишь из того, что манипуляция есть скрытое речевое воздействие, станет очевидным, что при интенсивном и экстенсивном использовании технологии эти будут рано или поздно дезавуированы: тайное станет явным. Исторически же известно, что все большие периоды использования манипуляции не только привели к тому, что приемы эти на некоторое время теряли действенность, но и оказывались ассимилированы большой культурой, так как сказать, начинали использоваться в мирных целях.
Такая судьба постигла софистическую риторику, которая широко использовала логические ловушки, софизмы, и симметричные речевые построения, вводящие в транс слушателя (горгианские фигуры). Первые стали в конце концов частью обучения логике и способствовали ее развитию, вторые оказали влияние на становление художественной прозы 21].
В позднесоветское время пансимоличный мир пропаганды дал огромный толчок неподцензурной сатире, языковой игре и вообще языковой рефлексии. Владимир Высоцкий создал образ простодушного человека, у которого метафоры пропаганды обретают буквальный смысл. Авторы менее популярные также уловили тренд – высмеивание «газетных штампов», под которыми в действительности понимались не столько клише, сколько общие места символической пропаганды.
Возможно, и широкое использование прототипической пропаганды даст какие-то образцы для дизайна или компьютерных игр. Однако это остается в области предположений. 
Следует отметить, что символическое манипулирование, даже будучи дезавуированным, оказалось хорошей  почвой для манипулирования прототипического. Оно создало прецедент масштабных и смелых умственных построений, которые не проверяются из независимых источников информации, то есть был создан прецедент самодостаточности таких построений и выстраивания жизненных стратегий вне зависимости от  достоверности официальной информации. 
К тому же действует обратный механизм: старые метафоры тоталитарной пропаганды снова ускользают из светлого поля сознания. Так, возвращаются и становятся действенными многие метафоры, которые оказывались неоднократно высмеяны в советское время, когда от реципиентов пропаганды требовалась их активная поддержка. Таким   примером с возвращением высмеянных советских метафор может служить судьба метафоры «гнилого Запада». Будучи славянофильской в своих истоках, восходящей к Шевыреву  и встречавшей критику даже в кругах, близких к славянофилам, она ожила в советское время в концепте «загнивающего капитализма». В позднее советское время метафора «гнилой Запад» употреблялась в самых широких слоях населения исключительно иронически по спущенным сверху образцам и поминалась в связи с высоким качеством западной промышленной продукции: «Сделано на гнилом Западе!».  Однако уже в следующем поколении (у моих студентов) эта метафора функционирует вполне нормально с вытекающими из нее априорно заданными представлениями. Вполне возможно, что реанимация бывших пропагандистских клише происходит в условии дефицита общих мест. Все это ставит вопрос о реабилитации коммуникативного пространства.
Противоречивость тотального манипулирования состоит в том, что в нем предпринимаются попытки достичь социального эффекта в обход социальности.  Естественно складывающиеся локальные социумы имеют собственное коммуникативное и когнитивное пространство, куда вклинивается глобальное манипулирование, имеющее целью разрушить его и вписать в общее коммуникативное поле. Такое разрушение, если оно успешно, ведет к дезадаптации, к тому, что естественные сообщества (семья, фирма, клуб, академическое сообщество, самые разные объединения людей, скажем, соседство) теряют собственный гомеостаз, вырождаются.   Однако локальные сообщества-гомеостазы на практике являются проводниками «полисности» и обнаруживают определенный иммунитет против манипулирования. Мне кажется, что в вопросах реабилитации коммуникативного пространства идея гомеостаза как способности сообщества поддерживать параметры своего существования в определенных пределах является ключевой. Перспективными были бы исследования способности того или иного коммуникативного сообщества противостоять манипулированию метафорического и прототипического типа, опираясь на собственные ключевые метафоры и собственную типизацию, а также  на способность к языковой рефлексии.

 

5. Краткие выводы.

Метафорическая и метонимическая (прототипическая) стратегии манипулирования, хотя и могут использоваться в сочетании друг с другом, являются полярными. Для каждой из них существует своя оптимальная  социальная и информационная среда. Они имеют различные зоны уязвимости.
Метафорическая пропаганда, наиболее активная и успешная в тоталитарных системах, опирается преимущественно на вербальную информационную среду – газеты и радио. Она находит поддержку у населения, недавно перебравшегося в города. Главной опасностью для тоталитарной метафорической пропаганды является втягивание широких масс населения в пропагандистскую деятельность, в метафоротворчество. Это вызывает к жизни рефлексию и разрушает автоматизм восприятия метафоры.
Метонимическая пропаганда, успешная в условиях авторитаризима, опирается на визуальную, телевизионную информационную среду. Она находит поддержку у коренного населения городов, привычного к смене социальных фреймов и  к обращению с виртуальными объектами. Проблема такого манипулирования в том, что по мере его интенсификации происходит расподобление «пьесы» с реальностью и при любом, даже позитивном отношении к ней,  она возвращается в очерченную экраном зону условности. Но так как мы наблюдали лишь распад метафорической пропаганды, последнее утверждение следует понимать как предположение.
Но, как в первом, так и во втором случае сама интенсивность манипуляции   является для нее фактором риска. Наконец, следует отметить, что при полярности двух стратегий активное использование первой подготовляет возможность активного использования второй. Кроме того, дезавуированные метафоры прошлого могут возвращаться в общественное сознание, когда снимается участие общества в производстве метафор, и они снова выглядя как естественные, как «метафоры, которыми мы живем».

ЛИТЕРАТУРА

1. Аристотель. Риторика. Античные риторики, МГУ, 1978.

2. Якобсон Р. Два аспекта языка и два типа афатических нарушений теория метафоры, М., 1990. С.110-132.

3. George Lakoff, Mark Johnson. Metaphors We Live By. Chicago, University of Chiсago Press, 1988.

4. Bosman J., Hagendoorn L. Effects of literal and metaphorical persuasive messages // Metaphor and Symbolic Activity. - 1991. - Vol. 6(4).

5. Belt T.L. Metaphor and political persuasion. - Los Angeles, 2003.

6. Rosch E., Mervis С., Gray W.D., Johnson D.M., Boyes-Braem P. Basic

objects in natural categories // Cognitive Psychology. 1976. V. 7. P. 382 — 439.

7. Оруэлл Дж. Литература и тоталитаризм // Оруэлл Дж. «1984» и эссе разных лет. М., 1989.

8. Хазагеров Г.Г. Риторика тоталитаризма. Ростов-на-Дону, 2012.

9. Klemperer V. Lingua Tertii Imperii Notizbuch eines Philologen. Berlin, 1947.

10. Норманн Б.Ю Лексические фантомы с точки зрения лингвистики и культурологи // Язык и культура, Киев, 1994. С. 83-88.

11. Книга о вкусной и здоровой пище. М., 1953.

12. Московичи С. Век толп: Исторический трактат по психологии масс. М., 1998.

13. Будаев Э.В. «Могут ли метафоры убивать»?: Прагматический аспект политической метафорики //Политическая лингвистика. Вып. 20. Екатеринбург, 2006.

14. Richard D. Anderson, Jr. Metaphors of Dictatorship and Democracy: Change in the Russian Political Lexicon and the Transformation of Russian Politics //

http://www.jstor.org/discover/10.2307/2697273?uid=3738032&uid=2129&uid=2&uid=70&uid=4&sid=21104683900993.

15. Григорьев В.П. Паронимическая аттракция в русской поэзии ХХ в. "Доклады и сообщения лингвистического общества", вып. 5, Калинин, 1975.

16. Евграфова А.А. Стилистическое использование паронимии разных типов //Исследования на русском и украинском языках, Днепропетровск, 1973.

17. Lippmann W., Merz, Ch., A Test of the News // The New Republic. - 1920. - Vol. 33(2).

18. Шейгал В.И. Семиотика политического дискурса. М., 2004.

19. Boorstin D. The Image What Happened to the American Dream. New York. 1961.

20. Combs J.E- Process Approach // Handbook of Political Communication. London: Sage Publication, 1981. P. 39-66.

21. Хазагеров Г.Г., Лобас П.П. Культурная утилизация манипулятивных технологий //Известия ЮФУ. Филологические науки. Ростов-на-Дону, 2014.