Культурно-языковая ситуация

Cаморедукция тоталитарной риторики

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

К вопросу о саморедукции тоталитарной риторики: индустриальная символика.

Постановка задачи.

Риторической саморедукцией я называю крушение риторической стратегии за счет саморазвития заложенных в ней порочных оснований. Примером может служить коллапс советской тоталитарной риторики в годы застоя. Меру имманентности причин, которые привели тогда официальную риторику  к ее краху, то есть меру того, насколько это была саморедукция, определить трудно, но выявить внутреннюю логику этой риторики, толкающую ее к разрушению, не только легко, но и поучительно.

Создавая свой миф, тоталитарная риторика боролась на два фронта: с логикой, стараясь блокировать критический анализ, и с эмпирикой, искажая факты. В обоих случаях пропаганда действовала исключительно энергично, но и исключительно однообразно. Для искажения фактов, помимо прямой лжи,  использовалась манипулирование с помощью нововведенных идиом. Механизм такого манипулирования был описан еще Дж. Оруэллом и уточнен во многих лингвистических работах.   Логика блокировалась своеобразной символизацией бытовых явлений, порождающей синкретизм метафорического и реального. Это явление описано хуже, и именно о нем пойдет речь ниже. Отметим,  что механизм саморедукции можно обнаружить в обеих стратегиях. Однако цель настоящей статьи продемонстрировать, как идеологизация и символизация быта, тиражированная мощной пропагандисткой машиной, приводит к незапланированным результатам.

 

Индустриальная символика как способ подменить реальность грезой.

Нет ничего более непроницаемого для критического мышления, чем соединение метафоры с реальным феноменом. Сама по себе метафора, как бы она ни увлекала сознание, всегда содержит некий произвол, так как она гетерогенна своему объекту. Включение реального феномена снимает эту гетерогенность. Например, строительство коммунизма –  это метафора, но если назвать коммунистической стройкой возведение какого-либо объекта, то есть прибавить к метафоре метонимию и сделать гетерогенный образ строительства гомогенным, возникает иной эффект. Греза превращается в реальность в полном соответствии с песенной строчкой: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью». Сходным образом устроен религиозный и художественный символ, в котором всегда ощущается глубокая связь с символизируемым, что и апеллирует к подсознанию [1].  Мне случалось писать об этом [2], и я приводил в пример эмблему смерти. Если бы на ней была изображена только коса, она не производила бы такого сильного впечатления, потому что в косе легко опознается метафора, «приплетенная» к сюжету. Но в эмблеме еще присутствуют скелет и саван, а это вполне реальные признаки смерти. Совокупное действие метафорических и метонимических образов на подсознание всегда оказывается значительным. Из того, что коммунизм уподоблен гигантской стройке, вовсе не следует, что коммунистический эксперимент окажется успешным, и это прекрасно чувствуют реципиенты пропаганды. С другой стороны, то, что возведение данного промышленного объекта свидетельствует об успешности масштабного общественного эксперимента, также неубедительно. Но совокупный образ коммунистической стройки очень плохо поддается критическому демонтажу.

Для советской тоталитарной пропаганды была характерна безудержная символизация реальности, пансимволизм, что в начале создавало атмосферу, близкую к средневековой, когда, по словам академика Д.С. Лихачева, «весь мир полон символов, и каждое явление имеет двойной смысл» [3, с.147]. М. Новиков в статье «Символы», опубликованной в 1995 г. в «Новом мире»,  пишет о «символомании, всеохватывающей и всепроникающей» [4]. В такой обстановке внушаемую сверху грезу было трудно отделить от действительности. В доменных печах, например, переплавлялся старый быт, откуда также вытекала «переплавка и перековка человеческого материала», паровоз по стальному пути, символизирующему непреклонность, шел в коммунизм и т.п.  В результате символизации некоторые производственные процессы и профессии оказались выделенными в числе других, что легко заметить по предпочтениям живописцев, поэтов и журналистов. Особое внимание привлекали сталевары, сварщики, монтажники-высотники, крановщики и т.п.

Действенность советского пансимволизма достигла своего максимума в тридцатые годы и упала до нуля к середине семидесятых. Естественно задаться вопросом, как воздействует на символизацию быта фактор времени. Отвечая на этот вопрос можно выделить три обстоятельства, оказавшихся для тоталитарной риторики фатальными: моральное устаревание символического объекта, физическое устаревание этого объекта и  функционирование объекта в новом контексте, сдвигающее символическое значение в незапланированную сторону. Попробуем проиллюстрировать эти три обстоятельства такими примерами, как паровоз, строительная техника и электричество.

Паровоз – транспортное средство, по ряду признаков больше других подходящее для символического использования советской пропагандой. Он, во-первых,  движется по намеченному пути (образ такого пути уже значим, ср. названия колхозов вроде «Путь Ильича»), во-вторых, путь этот стальной (образ стали вообще был ключевым для сталинской пропаганды), в-третьих, паровоз – это  минизавод со своими пролетариями, в-четвертых, это наглядное воплощение эпохи пара, в-пятых, по словам классика марксизма-ленинизма,  революция – локомотив истории, и, наконец, в-шестых, он, если так можно выразиться, фотогеничен.  Кроме того,  с паровозом  связан революционный образ бронепоезда (оставивший след в стихах и прозе).  И вот данное техническое устройство устаревает, его использование становится невыгодным. Сам «железный нарком» Л.М. Каганович сначала сокрушался и говорил, что лично он стоит за паровоз. Но реальность берет свое, и паровоз уходит на запасной путь.  В 1959 году в одном из номеров журнала «Крестьянка» паровоз уже называют «ненасытным чудовищем», сообщая читательницам, что его коэффициент полезного действия равен всего шести процентам.  На кастинге транспортных средств устанавливается затянувшаяся пауза. Но даже космическая ракета не сможет заполнить идеологической лакуны. 

Другой случай – строительная техника. Советская пропаганда сама загнала себя в угол, сделав из стройки икону. Иконы должны выглядеть идеально. Ощутимый удар по идеологическому престижу строительной техники нанесла практика «долгостроя», когда какое-то строительство надолго консервируется и население месяцы и годы наблюдает унылый котлован (вспомним Андрея Платонова!) и давно заржавевший бульдозер.  Нужно было жить в это время, чтобы оценить всю картину в целом: рядом с такой стройкой вполне можно было увидеть плакат с изображением идеальной коммунистической стройки. Происходило дезавуирования символа: метафорический смысл приходил в противоречие с метонимическим.

Тема электричества пронизывает советское искусство и публицистику, но самым верным ключом к пониманию ее символического значения будет обращение к толковым словарям. Даже в таком позднем  словаре, как   «Словарь русского языка» в четырех томах, выпущенном в 1985-1988 годах Академией наук СССР под редакцией А.П. Евгеньевой и рекомендованном сегодняшним студентам-филологам в качестве нормативного толкового словаря, слова с соответствующей семантикой упорно иллюстрируются приметами из колхозного быта [5, IV, с. 373; 755-757]. Разгадка подобных пристрастий состоит в том, что электричество мыслилось как направляемая Партией энергия, доходящая по проводам до самых отдаленных уголков. Провода (еще один символ) как нервная система соединяют страну воедино, транслируя верховную волю.  В двадцатом веке, однако, электричество все теснее и теснее связывалось с передачей, хранением и даже переработкой информации.  Радио запятнало себя «голосами», послевоенное радиолюбительство явно не пошло  по государственному руслу, телефон подпал под подозрение, ибо тяготел к частной жизни, его «праздное» использование становится темой карикатур, магнитофон и вовсе стал символом неподцензурных песен.  Само слово «электроника» несло в себе коннотацию настороженности и в процитированный словарь попало только в значении «наука», но не «электронная техника». Поколение шестидесятников похитило электричество с пропагандистских небес.   

 

Негибкость тоталитарной риторики.

Проблему устаревания реалий, превращенных в символы, казалось бы, можно было  легко решить, модернизировав символическую систему. В действительности это было невозможно по нескольким причинам. Во-первых, риторика, занимавшаяся манипуляцией с символами, сама не знала, какие именно механизмы она задействовала. Если обратиться к советской литературе по искусству пропагандиста, мы не обнаружим там ни малейшего понимания тех манипулятивных приемов, которые были интуитивно нащупаны в первые годы и  интуитивно же тиражировались после. «Ленинская теория агитации и пропаганды» поражает своей бедностью. И это неслучайно: нащупанные приемы работали на блокирование языковой рефлексии, не было языковой рефлексии и у самих манипуляторов: они были колдунами, а не фокусниками. Во-вторых, интуитивные открытия этих «колдунов», веривших в построение коммунизма, были неповторимы в более поздние годы, когда вся система символов и идиом жила исключительно инерцией. В-третьих, в прошлое ушла доверчивая аудитория, чья реакция на советский миф, подогревала пропагандистов. Образованность населения росла, а одни и те же символы предъявлялись ему столько раз, что и в самую верную голову закрадывался скепсис. Сама мощь пропаганды обращалась против нее, и это, видимо, общий закон для любой манипулятивной риторики, если ввести в модель фактор времени.

 

  1. Бычков В.В. Эстетика. Ч. IV // Библиотека Гумер. Культурология.  /http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Culture/Buchkov_Aesthetics/_04.php
  2. Хазагеров ГГ. Убеждающая речь как гомеостаз // Социологический журнал, №  3, 2001
  3. Лихачев Д.С. Историческая поэтика русской литературы. СПб., 1997.
  4. Новиков М. Символы// Новый мир, 1995,№ 2 http://magazines.russ.ru/novyi_mi/1995/2/novik.html