Культурно-языковая ситуация

Родная речь: жизнь после нормы

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

Ситуация с развитием речи у наших детей сегодня беспокоит и учителей, и родителей. К сожалению, обсуждение проблем  ведется не в логике возможного, а  в логике должного: надо что-то отменить, что-то применить, и все исправится, да вот не все это понимают! Если мы посмотрим на  ситуацию трезво, свобода для наших маневров заметно сократится, жизнь  окажется гораздо   драматичней, «виноватых» и «дураков» окажется меньше, а о легком решении проблемы придется забыть. Но это не значит, что надо опускать руки или утешать себя ерничаньем.

 

1. Анамнез.

На первый взгляд, существует множество стратегий развития речи, вопрос лишь в выборе правильной. Далее в этом множестве виднеются два ориентира:  добрый  старый классицизм и «новшества». В действительности, однако, если отвлечься от нюансов, существует четыре исторически обусловленных  и заявивших о себе в реальном мире стратегии. Эта четверка обусловлена тем, какого рода тексты играют первую скрипку в обществе и способны в силу этого задавать нормы языкового общения. 

Случай первый. Классическая риторика. Риторика в античном обществе, в отличие от риторики современной, представляла собой полноценный социальный институт, выполнявший  цивилизующую функцию. Античная риторика  исходила из представления о речи как об общем публичном благе. К ней вполне применим термин res publica   –  «общая вещь». Опираясь на корпус канонизированных текстов, узаконенных прецедентов удачной речи, она учила говорить убедительно и красиво, заботясь о культивировании общего коммуникативного пространства. Из риторической школы выходили не «специально обученные люди», готовые «пиарить» все, что угодно, на страх врагам и на горе случайным жертвам рекламы, а   носители античной словесной цивилизации.

Случай второй. Христианская гомилетика. Христианская риторика, как известно, наследовала риторике  античной и легла в основу университетского европейского образования. В этой новой риторике центр тяжести сдвинулся с коммуникативной стороны речи к когнитивной, от общения к пониманию, откуда и  сближение риторики с новой наукой – герменевтикой. Опираясь на достижения торжественного красноречия Греции и Рима, христианская риторика занималась  главным образом к гомилетике – учению о проповедях. Совещательное и судебное красноречие были отодвинуты на второй план. Обслуживание горизонтальных общественных связей, чем была сильна классическая риторика,  утратило актуальность. Зато новая риторика, опиравшаяся на новый канон – Писание, учила не только говорить, но и думать в христианских категориях. Речь молодого клирика была не только приспособлена для чтения проповедей, но и наделяла его способностью   мыслить в христианской парадигме, т.е. риторика вооружала когнитивным инструментарием.

Случай третий. Национальная литература.  Риторика и гомилетика были универсальны, панхроничны, наднациональны, за что и обрушивалась на них критика Нового времени с его верой в историзм и стремлением  пробудить к жизни новые европейские народы. Художественная литература стала основой для формирования национальных литературных языков. Именно она – и это азы теории нормы – стала источником нормы в  современных языках. Постепенно сложился новый корпус «школьных» авторов, но туда входили уже не Вергилий с Цицероном, а национальная классика. Отчасти это было похоже на риторику древних, так как литература заботилась об общем коммуникативном благе и тем поддерживала горизонтальные связи, хотя и не так непосредственно, как риторика. Отчасти это походило на гомилетику, потому что через художественную литературу осуществлялась нравственная проповедь и когнитивный элемент превалировал в ней все же над коммуникативным. Гимназия учила читателей, а не писателей или ораторов. Советская школа в еще  большей степени дрейфовала в сторону проповеди (идеологической). Она учила скорее определенным образом думать, чем говорить, общаться на горизонтальном уровне, писать письма, договариваться.

Ахиллесовой пятой литературы неожиданно оказалось то,  что она решала собственные художественные задачи, и в какой-то момент ей пришлось выбирать между эстетикой и социальным предназначением. Ориентированность на решение художественных задач  повсеместно привели литературу к авангардистским поискам, которые в плане народного просвещения и влияния на общенациональный язык оказались нерелевантны. Элитарная литература закрыла дверь перед непосвященными и самоустранилась из жизни национальных языков. Массовая литература открыла свое окошко и стала работать на потребу толпе, что также не способствовало выполнению прежних высоких социальных функций. В советском быту и  школе этот процесс искусственно тормозился пролонгированным советским классицизмом, в котором также хватало прорех, обусловленных своими, местными причинами. 

Случай четвертый. Массовая коммуникация. Сегодня многими признается, что языковая норма задается текстами массовой коммуникации.  Обучение же речи сконцентрировано именно на обслуживании горизонтальных связей. Паззл, однако,  не складывается в целостную картину по нескольким вполне объективным причинам, которые нам следует понимать как вызовы времени, а не как досадные случайности. Попробуем перечислить эти причины. Здесь нам будем трудно предложить такой же закрытый список, как тот, что описывал четыре только что названных случая. Здесь еще ничего не отстоялось, и мы вступаем в полосу гипотез. И все же попробуем. Все названные ниже факторы завязаны на категории нормы. О возможности развивать речь, не оглядываясь на норму, поговорим после их рассмотрения.

 

2. Диагноз.

Фактор первый. Слабость СМИ как источника языковой и коммуникативной нормы. Есть две степени интеграции национального языка: койне и литературный язык.    Койне – это общий язык, в котором преодолены диалектные различия, благодаря чему носители языка прекрасно понимают друг друга. Литературный язык – это такая форма национального языка, которая всеми носителями принимается за образцовую и которая, благодаря существованию нормы, способна к передаче максимального количества смысловых и стилистических нюансов. Это не просто единый язык, это язык культурных людей, способных говорить на любые, в том числе и сложные темы и при этом  понимать друг друга.

Сегодня существование койне обеспечивается телевидением, устными СМИ. Именно они хорошо или плохо, но поддерживают единство культурно-языкового пространства. Однако поддержать литературный язык они не в состоянии по совершенно объективным причинам. Во-первых, СМИ  по самой своей природе ориентированы на новизну и даже на  сенсацию, поэтому их язык избыточно экспрессивен, даже криклив, чему способствует и реклама, несомненно, играющая существенную роль в  формировании образа общения. Во-вторых, язык СМИ – это язык улицы, толпы, самых разных людей, случайно попавших в луч общественного внимания, но отнюдь не язык высокой культуры. Чем сложнее тема, чем больше она требует культуры, словарного запаса  и даже просто времени на  обсуждение, тем неизбежнее ее вульгаризация в СМИ. О сложном можно говорить только на нормированном языке, предполагающем, что люди уже заранее «договорились» о значении и употреблении слов. До сих пор они «договаривались» за счет общего фонда прочитанных книг – литературной классики, поддержанной школой и обществом.

Фактор второй. Незаинтересованность в языковой и коммуникативной норме института PR  и рекламы. Два мощнейших современных института – связи с общественностью и реклама, занявшие, казалось бы, нишу риторики,  – не заинтересованы в поддержании нормы и вообще в совершенствовании коммуникативного пространства. Речь не идет о каком-то «черном» или недобросовестном пиаре. Речь идет о том, что связи с общественностью понимают под «средой» (а пиар и называют «средоведческой коммуникалогией) объекты своего воздействия. Они не культивируют общение, а «окучивают» клиента.  Но коммуникативное пространство, язык, нормы общения – все это в «среду» не входит (кардинальное отличие от риторики) и лежит вне зоны ответственности этих институтов. Именно поэтому постоянно возникают попытки внешней регламентации рекламы. Но, скажем, при подготовке соответствующих специалистов забота об экологии языка не учитывается или учитывается формально в общем порядке вузовской подготовки, куда входит такая дисциплина, как культура речи, достаточно эклектичная по своим установкам и оторванная от прагматики.

Фактор третий. Неопределенность отношения к языковой и коммуникативной норме в обществе и в науке. Если первые два фактора можно безошибочно считать повсеместным свойством массового общества, уравновешиваемым, быть может, в отдельных странах развитыми традиционными  институтами, то отношение к норме у нас явно имеет собственную специфику и связано с советским опытом.

Всякая норма у нас ассоциируется с тоталитаризмом, то есть с принуждением, основанным не столько на  необходимости координировать гражданские потребности, сколько на решении поставленных государством сверхзадач. «Родная речь» пятидесятых годов, которую я специально изучал с группой студентов, эти опасения, увы, подтверждает. Книга, вызвавшая у автора этих строк волну ностальгических воспоминаний,  в реальности   представляет собой подбор текстов, направленный на усвоение вполне определенных идеологических общих мест. Причем главным таким «местом» (топосом) является даже не любовь к советской Родине, как можно было бы предположить, а топос «раньше и теперь». На протяжении всей книги в связи с русской ли классикой, с новой ли литературой с удивительной навязчивостью проводится одна и та же мысль: раньше было плохо, теперь хорошо. Школьнику дается множество образцов, как рассуждать на эту тему, какими пользоваться выражениями, какие использовать композиционные приемы. Для воспитания с младых ногтей лектора-пропагандиста лучшей хрестоматии не придумать. Нет сомнения, что, пройдя такую подготовку, даже самый плохой ученик смог бы выступить на собрании, особенно на торжественном. Вне школьных рекомендаций он должен был теряться, и плач о том, что он  мыслил штампами, был бы лицемерен. Однако добротность классических текстов и последовательность установок давали и «побочный» эффект. Именно этому эффекту и обязан выпускник советской десятилетки своим преимуществом перед выпускником сегодняшним (если и поскольку такие преимущества есть).

И все же настроенность против нормы, регламента в нашем обществе значительна. Сознательные девиации современной рекламы и олбанский язык интересны не сами по себе, а в контексте заката классики. Если бы эти явления появились тогда, когда школьников по-настоящему «школили», это была бы хорошо известная травестия а ля КВН или, если уйти в глубь веков, а ля ваганты. Но сегодня, когда никого не школят, веселое попирание нормы, скажем, нормы правописания – это уже какое-то новое явление.

Недоверие к норме сочетается с низким рейтингом книжной культуры, остро стоящими проблемами идентичности и преемственности. Неудачи вузовской культуры речи в большой степени объясняются отсутствием общепризнанного идеала такой культуры. Несмотря на то, что в теоретических работах смело используется термин «риторический идеал», надо признать, что такого идеала на сегодняшний день в обществе нет, как нет и института, который мог бы его предложить. При этом тоска по норме сочетается с недоверием к ней.   

Нельзя сказать, что в большой науке взгляды на языковую норму выгодно отличаются своей последовательностью от общественных настроений. Бытуют представления об «эластичности» нормы, о том, что любое отклонение от нормы – тоже норма, и вообще со времен Пражского лингвистического кружка ничего серьезного по общим проблемам нормы сказано не было. Адаптации же пражской теории к новым вызовам времени не произошло, что особенно заметно по категории «коммуникативная целесообразность нормы», которая в сегодняшних условиях явно нуждается в уточнении.

Недавняя история с новыми словарями (история с родом слова «кофе») наглядно продемонстрировала,  непонимание учеными-лингвистами социальной стороны проблемы, подтвержденное до этого попыткой провалившейся реформы правописания. Отчего-то никому не пришло в голову, что в условиях дефицита социальных лифтов и низкого рейтинга культуры  лицензия на средний род существительного «кофе» будет  воспринята как атака на родовые привилегии образованных людей. А во время подготовки реформы правописания никому не бросилось в глаза отсутствие концепции оной, никто не задумался о непродуктивности каких бы то ни было реформ в условиях размытости культурной идентичности.    

Фактор третий. Анонимная публичность Интернета и норма. Явление, описанное русскими писателями под именем самодурства, глубоко укорено в нашей культуре и является, по-видимому, следствием изоляционизма. Есть у него и такая сторона – самодурство интеллектуальное. Возможность говорить для многих и в то же время оставаться анонимным и безответственным послужила хорошим катализатором для проявления интеллектуального самодурства. В этом смысле очень интересно проанализировать анонимные (скрытые ником) отзывы на авторские публикации. В этих отзывах развязность («Ты воще чё?» и пр.)  сочетается с крайним радикализмом суждений. Большая арена для демонстрации  речевой распоясанности  не способствует укреплению языковой нормы.

Совокупность этих и иных более мелких факторов не только расшатала норму, что сказывается в первую очередь на взрослой части общества, но и подорвала позицию самой нормы, веру в полезность нормы, что сказывается уже на детях и их обучении. Следовать норме не престижно, быть безграмотным не страшно, сама языковая компетенция под сомнением, от речи ничего не ждут (Ср. сленговые обозначения речевой деятельности с отрицательной коннотацией: «бла-бла», «ля-ля-фа-фа», «ля-ля тополя»).  Речь развивают, пользуясь литературными образцами, а в эти образцы мало никто  верит.   

 

3. Лечение.

Норма всегда опиралась на два столпа: образцы (практика) и правила (теория). Для говорящего и пишущего  решающее значение имеют образцы, для слушателя и читателя – правила, дающие возможность оценивать речь (и не только по шкале «хорошо» – «плохо»). Правила – это не только предписания, правила – это проявление языковой рефлексии, возможность посмотреть на язык и речь со стороны.   Когда шатается норма, предписания теряют смысл, а образцы теряют ценность; но рефлексия остается. Никто не мешает нам анализировать происходящие процессы. Как минимум их желательно хотя бы понимать, хотя бы дать им более или менее правильную квалификацию.    

Вернемся к ситуации с классической риторикой. Ее теоретическая рефлексия не представляла собой чего-то настолько сложного, чтобы это стало уделом каких-то особых жрецов или узких специалистов в современном смысле слова. Ее главный фокус состоял всего лишь в поименовании значимых прецедентов убеждающей речи. Можно, скажем, задать вопрос не с целью получить ответ, а с целью привлечь внимание к проблеме. При этом можно спрашивать и самому же отвечать («Что такое риторика? Риторика – это…»), а можно спрашивать так, что вопрос будет скрытой формой утверждения («Сколько можно испытывать наше терпение?»). Дадим обоим случаям названия, снабдим их примерами и получим две риторические фигуры (в данном случае гипофору и риторический вопрос). С позиций настоящей риторики (риторики для говорящих) важно знать рекомендации, когда можно, нельзя, допустимо пользоваться гипофорой или риторическим вопросом. Последние обеспечивала система классических образцов. Но с позиции риторики для слушателей важно понять: здесь использована такая-то фигура, такой-то аргумент, такой-то композиционный прием. Например, чтобы критически оценить речь выступающего, понять на каких струнах он играет, важно именно это.   

Моя гипотеза состоит в том, что в условиях расшатывания нормы и угрозы коммуникативной  деградации спасение состоит не в призрачной деятельности по созданию никем не соблюдаемых предписаний, а в росте уровня языковой рефлексии, уровня осмысления того, что происходит. Эта рефлексия имеет два направления: общественное и лингводидактическое.

Направление первое. Общественная рефлексия.  Никакие комиссии замкнутой касты филологов делу не помогут. Гораздо полезнее было бы лингвистическое, а лучше риторическое (горизонты шире) просвещение общества. Общество проявляет интерес к проблемам общения. Олбанский язык и многочисленные «лингвистические» анекдоты подтверждают это не меньше, чем посты в ЖЖ.  Но для того, чтобы эта рефлексия была продуктивной, общество должно быть вооружено азами коммуникативных знаний. От высокий науки требуются не витиеватые рекомендации, от нее требуется одно: раскрыть свои карты, сделать свою кухню прозрачной, не прятаться за лептологическими рассуждениями, за набором ключевых слов, за всей этой «многоаспектной антропоцентрической прагмалингвистической когнитивной парадигмой». Конечно, «открыть карты» означает не много не мало изобрести новую таблицу Менделеева. Но можно для начала воспользоваться минимумом из риторики  и теории нормы (карманным Квинтилианом и Матезиусом). Я представляю себе словарик в двадцать – двадцать пять словарных статей, опираясь на который, любой образованный человек  смог  бы вести предметный разговор на интересующие нас темы.  Следует также приветствовать всякую популяризаторскую  деятельность филолога.

Направление второе. Рефлексия в лингводидактике.  Это вопрос щекотливый, особенно до того, как общественное обсуждение проблемы даст свои первые плоды. Нужна ли вообще языковая рефлексия ребенку? Я думаю, что нужна. А исхожу я, как и в случае с обществом, из встречного движения. В детском фольклоре живут многочисленные проявления языковой рефлексии в виде загадок, ловушек, каламбуров, анекдотов, присказок и т.п. Мы должны двигаться навстречу детской пытливости, используя, в частности, и детский фольклор, и должны начать с  маленьких, с детей пяти – семи лет. Для меня это не просто декларации, я попытался воплотить это  в жизнь, написав свой вариант детской риторики. Когда эта книга появится, ей предстоит пройти испытание жизнью.  Я взялся за эту работу, потому что существующий школьный курс устраивает меня не вполне. Притом хотя там есть много хорошего, ему с моей точки зрения, не хватает концепции. Но дело здесь не в отдельных авторах вроде меня  или тех, кто пишет для сегодняшних школьников книги по развитию речи. Я глубоко убежден в том, что это проблема общественная и что концепции таких учебников должны обсуждаться публично. Мы, жрецы науки, пока не продемонстрировали своей эффективности. Наши моления о дожде ни к чему не привели. Напротив, засуха.