Гутенберг и цифра

Рейтинг:  5 / 5

Звезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активна
 

Риторический взгляд на проблему

 

В двадцатом веке возникло два угрожающих сюжета: «восстание масс» и «восстание роботов». Жизнь оказалась остроумнее. «Массы» получили легитимизацию с помощью «роботов», захватив не только количественный, но и качественный контроль над агорой. Под качественным контролем я пониманию такую структуру информационного пространства, которая затрудняет применение традиционных инструментов риторики, игравших на протяжении веков ведущую роль в формировании словесной и коммуникативной культуры. Эта же среда затрудняет применение механизмов нормативного упорядочивания языка и общения, действовавших три с лишним века. Таким образом, две стратегии противостояния коммуникативного хаосу, имевшиеся до сих пор в распоряжении человечества, работают во враждебной для них среде.

Согласно Ортега-и-Гассету,  человек «массы» не испытывает никакой благодарности к своим предшественникам1. Сегодня, Пользуясь информационным комфортом с помощью гаджетов и новых технологий, он не хочет ничего знать о людях, создавших ему этот комфорт, а по своему психологическому складу вряд ли способен сам создать нечто подобное. Зримым проявлением новой культурной ситуации является распространение функциональной неграмотности2 в сочетании с культурным вандализмом3. Об этих же явлениях можно судить по убыванию креативности и остроумия в коммуникативном пространстве. Последнее, впрочем, доказать сложнее и здесь можно апеллировать лишь к интуитивным ощущениям4.  

Какую роль во всем этом играет «цифра»? Действительно ли эта «цифра» альтернативна по отношению к культуре Гутенберга, являясь неприятным для староверов, но неизбежным будущим? Таково на сегодняшний день мнение наиболее авторитетных авторов, занимающихся медиастилистикой5.  Думается, однако, здесь нужно уточнить многие нюансы.

 

Опции и угрозы коммуникативного пространства

 

Попытаемся описать наш паззл с помощью матрицы, принятой в SWOT анализе. Этот анализ применяется для принятия решений в бизнесе и представляет собой описание ситуации в координатах «сила – слабость, возможности – угрозы». Матрица выглядит так.

Strength     Weakness

Options      Threats  

Верхняя строка описывает внутренние потенции, нижняя – внешнюю конъюнктуру. Левая колонна – позитивную сторону, правая –  негативную.

Предпримем наш анализ для компании, которая называется «Человеческое общение».  Давайте начнем с опций и угроз, существующих в том пространстве, где сегодня протекает общение – в современной информационной среде. Сегодня главным игроком на этом поле является глобальная сеть.

Сетевая культура по своей сути –  культура пользовательская. Она предоставляет море возможностей для получателя информации, для читателя и в то же время несет угрозу для целостности текста и замысла автора. Потребитель – все, создатель – ничто. Не стоит удивляться, что одна из опций, предоставляемых «цифрой», состоит в том, что дикарь может легко симулировать свое пребывание внутри цивилизованного мира. Подобно тому, как современные боты легко поддерживают симуляцию общения с живым человеком, функционально неграмотный взрослый с культурным багажом и культурными предпочтениями шестиклассника легко поддерживает иллюзию полноценной включенности в культурный социум. Причем системы искусственного интеллекта уже в девяностые годы достигли тех уровней понимания текста, которых не достигает функционально неграмотный сегодня. Но последний остается полноправным пользователем сети за счет репостов, обилия ничего не значащей визуальной информации и возможности «погуглить» с целью получения поверхностных и недолговечных знаний.

Однако, если присмотреться к ситуации внимательнее, окажется, что тенденция к перераспределению возможностей между автором и читателем возникла уже в эпоху Гуттенберга и даже до нее.

Вот этапы пути, конец которого мы видим сегодня.

Открытие и развитие письменности дало новые степени свободы реципиенту речи, правда, не ущемив заметно статус ее продуцента. Помимо самой возможности обращения к большему количеству источников, чем могло дать общение со сказителем, в помощь читателю появились глоссы, а затем из них выросла целая филология. Искусство понимания начало цениться наряду с искусством говорения. Риторику дополнила герменевтика6. Правда, и то и другое все еще было искусством, и говорить о «пользователе» было рано. Владение этими искусствами и отличало литерата от идиота. Иное дело, что интерпретационные практики в крайних проявлениях новой герменевтики пришли к обессмысливанию самого процесса интерпретации, но это произошло гораздо позже7.   

Появление печатной книги еще больше расширило возможности читателя. Ему не просто стало удобно делать выписки из книги-кодекса и оставлять в ней закладки, но он постепенно приобрел влияние на авторов книг через институт книготорговли. С другой стороны, именно в это время укрепляется сам институт авторства и чтение становится общением с личностью писателя. Д.С. Лихачев, исследовавший русскую средневековую литературу, в основу сюжета развития литературы положил развитие авторства и, шире, личностного начала8.  

Однако культура чтения постепенно изменилась и произошло это раньше, чем появились новые технические возможности. Постмодернистская элита полвека назад смаковала разрушение целостности текста и демонстрировала враждебность к авторству (откуда и упомянутая выше теория гиперпонимания). Статья «Удовольствие от текста»9, которую трудно назвать иначе, чем манифест читательского вандализма, появилась задолго до глобальной паутины с ее мощными поисковиками10.

Новые технические возможности с появлением мягкой копии и гипертекстовых технологий сделали не только потенциально осуществимым, но и почти естественным игнорирование авторского замысла и высокомерное отношение к целостности теста и стоящей за ним личности.   

Ни в коем случае не стоит возлагать ответственность за это на отцов информационной культуры. В отличие от герцогов Эгалите от гуманитаристики, соблазнивших массы, которые, разумеется, пошли дальше них, творцы информационного мира вышли из лона кибернетики с ее пониманием системы, адаптации, обратной связи, с вышедшими из нее экологическими идеями – одним из последних прибежищ ответственности в потребительском обществе11. Само понятие информации (буквально это слово означает «придание формы»; Цицерон называл информацией образование) противоположно энтропии, т.е. хаосу, который констатируется и смакуется в постмодернистской парадигме.

Соединение новых технических возможностей и новых философских, а позже житейских установок радикально изменило коммуникативное пространство. Сложился эгоцентрический мир пользователя, которого уже нельзя в традиционном смысле слова назвать адресатом сообщения (он слишком активен), но нельзя назвать и адресантом (он слишком аутичен). Его активность направлена на себя самого. Именно такому пользователю современная среда дает зеленый свет, автор же как носитель креативности и ответственности живет под постоянной угрозой неправильного понимания. Его проклятие не только компьютерное пиратство, как могло бы показаться поверхностному наблюдателю, а невероятная трудность в донесении до читателя своей интеллектуальной и нравственной позиции в мире дайджестов и симулякров. И наименее защищены именно авторы-классики, на трудах которых покоится техническая и гуманитарная культура.  

 

Сила и слабость коммуниканта

 

Обратимся теперь к верхней строке матрицы SWOT.

Сегодняшний коммуникант – это либо человек Гутенберга и Цифры, либо человек Цифры. Чистых людей Гуттенберга практически нет. Тот, кто умел читать, овладел и чудесами современной культуры. А вот «врожденный» пользователь редко становится книгочеем, из чего напрашивается очевидный вывод о простоте и сложности тех и других навыков.  

Давайте посмотрим, как жили читатели бумажных книг. Эти книги, будучи сугубо дискретными единицами, обладали свойством аддитивности. Они накапливались в личных библиотеках как кирпичи культуры, из которых строился мир хозяина библиотеки. Это значило, что существовала возможность постоянного обогащения своего мира, суммирования знаний. Сначала это относилось скорее к научным книгам, без приобретения которых был бы невозможен бурный прогресс естественных наук в семнадцатом и восемнадцатом веках. Затем это захватило художественную литературу, расцвет которой пришелся уже на девятнадцатый век. Публичные библиотеки не отменяют роли библиотек домашних, но прекрасно дополняют ее.

Вопрос об электронной книге следует рассмотреть отдельно от вопроса поиска и чтения через сеть, где мы получаем информацию как воду из крана, т.е. имеем дело с абонентским обслуживанием, поставляющим нам некий недискретный продукт, чему способствует удаленный доступ. Электронная книга почти неотличима от бумажной, но все же имеет свою специфику и принципиальное отличие от бумажной заключается именно в отношении аддитивности, в отношении прогрессирующего накопления знаний. На первый взгляд, электронную библиотеку можно пополнять так же, как бумажную, к тому же значительно легче. Однако покупка книги ответственней, книга как материальный предмет не имеет текучей природы. Материальные и пространственные ограничения создают ситуацию выбора.  А она, видимо, критична для пополнения знаний. Всякий выбор порождает рефлексию. Домашние библиотеки обсуждали, электронные не обсуждают.

Все это, конечно, нюансы и, возможно, ничего не изменится, если электронная книга полностью вытеснит бумажную. Иное дело, получение информации on line и обмен информацией on line. Здесь мы погружаемся в услужливую коммуникативную среду с ее обволакивающим комфортом. Вот здесь никакой видимой аддитивности нет. Господствующая в здешнем мире культура чтения действует расслабляюще.  Девиз «Сквозь тернии к звездам» можно оставить у входа, как слоган «Оставь надежду всяк сюда входящий» у дверей другого заведения. Нет такого уровня профанации знаний и культуры, для которого бы не нашлась соответствующая интернет публикация. В пример можно привести хотя бы пересказы художественной литературы. Всегда можно опустить планку. Кстати, поднять эту планку значительно сложнее. Все пронизано идеей – культура для бедных (интеллектуально и морально).

Долгое пребывание в подобной коммуникативной среде не слишком располагает к углублению и даже просто к увеличению знаний12. Новая культура чтения дает коммуниканту слабость, а не силу. Возможность не читать цельные тексты отучает от больших объемов информационных и коммуникативных блоков, приучает «чирикать».

Наша сила, как представляется, состоит в умении пользоваться благами цифровой цивилизации на основе прошлого или настоящего опыта жизни в гутенберговской культуре. В частности, это опыт расширения знаний. Наша слабость в том, что по мере утраты «гутенберговского» опыта мы утрачиваем способность креативно использовать культуру «цифры». В частности, у нас пропадает охота к расширению знаний, а затем, судя по всему, и способность к такому расширению. Зачем рыть колодцы и наполнять цистерны, когда вода в нужное время поступит из крана?

Вырождение. Регламентация. Риторика

 

Из нашего SWOT анализа можно сделать вывод, что дела у компании «Человеческое общение» идут плохо. В ней наблюдается разрушительный дисбаланс между творцом и потребителем, нарастает энтропия, действует «проклятье вавилонской башни»13. Лучшее, что дает «цифра», поддерживается убывающим числом культурных пользователей, сформированных тысячелетним стремлением человечества накапливать знания, отвечать на вызовы времени и развиваться. Худшее, что дает «цифра», поддерживается возрастающим числом безответственных пользователей, чей незамутненный идеал – жить на готовом и презирать опыт человечества. Иными словами, в компании «Человеческое общение» наблюдается утрата адаптивности, запущен деградационный процесс.   

До сих пор человечеству известны только две стратегии борьбы с энтропией в коммуникативном пространстве: нормативная и риторическая.

Эпоха нормативной стратегии почти совпадает с эпохой Гутенберга. Мощно заявив себя при дворе Короля-Солнца, она дожила до наших дней, когда на ее пути возникли очень серьезные препятствия. Эта стратегия создала нормативные словари, учение о норме и культуре речи, вызвала повсюду мощные всплески языковой политики, привела к разработке языкового стандарта и даже породила постулаты речевого общения14. На ее пути встала стена в виде пользовательской культуры. Клиенты не обязаны соблюдать нормы орфографии и пунктуации, не обязаны выбирать слова в соответствие с языковым стандартом и, как показывают посты и особенно комментарии к ним, могут пренебрегать и нормами приличий. При этом исчезла агора, и совершенно неизвестно, какой смысл вкладывать сегодня в слова «публичная речь»: небрежно произнесенная речь, которую выслушали миллионы, или подготовленная речь, произнесенная во фраке перед несколькими десятками человек.

Вторая стратегия – риторическая – возникла в догутенберговскую эпоху и не располагала ни государственными, ни общественными институтами регламентации языка. Она опиралась на механизм моды, а не принуждения. Ее ноу-хау технология состояла в назывании различных удачных и неудачных прецедентов речевого общения, в возможности обсуждать и анализировать речи в терминах, родившихся из этих называний, и в обучении тех, кто хотел соответствовать престижной коммуникативной моде. Этого оказалось достаточным, чтобы сделать из варвара цивилизованного человека. Препятствия, с которыми столкнулась риторика на пороге эпохи Гутенберга, состояли в ее привязанности к классическим языкам, притом, что бурно развивались языки национальные. Мода устаревала. Тем не менее внутри новых языков складывалась новая риторика. Достаточно сослаться на феномен Шекспира, самого риторичного автора нового времени.

В век литературоцентризма позапрошлого столетия моду определяли писатели, затем она фиксировалась лингвистами и кодифицировалась в словарях и справочниках. Это позволило лингвистам Пражского лингвистического кружка выдвинуть идею отшлифованного литературного языка15. Это было уже в эпоху глубокой регламентации. Язык Шекспира был богат, но не был «отшлифованным». Он держался еще старой риторической традиции. Шекспир – автор переходной эпохи. Позже риторика передала эстафетную палочку регламентации. Регламентация благополучно дожила до компьютерной эпохи и остановилась перед неразрешимыми трудностями.

Какую из двух обозначенных нами стратегий можно было бы применить для нормализации коммуникативной культуры в эпоху глобальной сети? Регламент, безусловно, может внести определенный порядок, но только порядок локальный. При обучении языку иностранца можно потребовать соблюдать языковой стандарт, и он будет его соблюдать, не чувствуя себя уверенным на чужой почве и будучи карьерно зависимым от этого стандарта. Но это острова культуры в огромном пользовательском океане. Проблема осталась: клиент культуры всегда прав. Наивна, хотя и весьма распространена мысль, о том, что норму можно примирить с отсутствием нормы путем либерализации и замене императивной нормы нормой рекомендательной. Единственно, что возможно – это сохранять норму в локальных пространствах.  

А что же риторическая стратегия?     

 

Ревизия инструментов риторики

  

Риторика по самой своей природе решать проблемы с помощью номинаций обладала самым большим набором инструментов для формирования коммуникативного пространства, превосходя все другие коммуникативные дисциплины вместе взятые. За это ее не ругал только ленивый. Даже после возрождения интереса к риторике авторы «Общей риторики» не преминули укорить за это своих предшественников16. Мне уже случалось писать, что риторические номинации не прихоть, но и не плод логически выверенных классификаций, а функциональная необходимость17.

Однако эти инструменты могут оказаться неадекватными новой структуре коммуникативного пространства. При этом могут появляться новые инструменты или старые становиться более актуальными. Легче всего рассмотреть это на примере метафоры, метонимии и неизвестного классической риторике мема.

Я  уже писал, что при возрастающем научном интересе к метафоре в когнитивной парадигме роль самой метафоры в общественном  пространстве падает18 из-за с клиповости мышления, скорости смены топик и, главное, визуализации. Даже в пропаганде и – шире – в формировании картины мира, что являлось предметом всестороннего изучения после работ Джорджа Лакоффа, эта роль уступается метонимии, которая значительно эффективней в визуальном мире за счет формирования представления о типичном. Метонимия с «картинкой» – мощнейший инструмент манипулирования с повесткой дня, на этом покоится вся телевизионная пропаганда. Метафора здесь нефункциональна.

Замечательно, что даже новые катахрезы19, вынужденные тропы, стали реже  формироваться на метафорической основе, что было для них типично, так что катахрезу и до сих пор называют вынужденной метафорой. Обычно катахрезы возникают в языке науки или в публицистике для называния новых явлений, не имеющих собственного прямого обозначения. «Ядро атома» – катахреза-метафора, а «кот Шредингера» – это катахреза-метонимия. Визуальной катахрезой наших дней является мем.

Само появление нового термина «мем», пущенного в оборот ученым-естественником20, говорит о жизни риторической традиции. Появилось новое явление в коммуникативном пространстве, для него была подобрана номинация, она закрепилась, стала предметом изучения. При этом мем так и не превратился в строго описанную категорию, что было характерно и для фигур древней риторики.  Мем компактен и автономен и гораздо более гибко связан со своим значением, чем антономазия или метонимический перифраз, имеющий, казалось бы, ту же природу. На практике мем может и ничего не значить, а просто служить напоминанием, поддерживающим в сообществе иллюзию чувства идентичности и взаимопонимания.

Поворот от метафоры к метонимии связан с комбинаторной природой последней21. Ось комбинаций и синтагматические отношения гораздо легче адаптируются к современной коммуникативной культуре, чем селекция и парадигматика. Новые технологии –  мозговой штурм и mind-mapping – вытесняют классические рассуждения с топосами определения, рода и вида, части и целого. Легче переходить по ссылке, чем строить однонаправленные графы родовидовых отношений. Кстати, эти отношения были атакованы теорией  прототипов Э. Рош.

Итак, изменения произошли не только в системе тропов, но и в системе топосов. Такие же изменения можно наблюдать и в области словесных фигур, описания чего потребовало бы отдельной статьи. Но, конечно, самые большие потрясения коснулись всего, что связано с композицией, что, впрочем, лежит на поверхности в свете развития гипертекстуальности.

По-видимому, риторическая стратегия противостояния хаосу не изжила себя, но она требует существенного пересмотра аппарата традиционной риторики.




Выводы

 

В эпоху цифры устройство коммуникативного пространства встречается с очень серьезным вызовом. Контуры этого вызова обозначились уже в эпоху Гутенберга, когда он был значительно менее ощутим.

Этот вызов состоит в примате пользовательского подхода, при котором продуцент речи испытывает значительные трудности в донесении до реципиента своей интенции и сохранении целостности своего текста. Это касается не только литературного авторства, что эстетически смаковалось в парадигме постмодернизма, но и любого другого авторства, включая научное.

Первое следствие этого – превращение самого творца в пользователя, возможность паразитировать на обломках чужих знаний и создавать неглубокие и бесполезные тексты. Внешним проявлением этого стало появление статей-пустышек, «мусорных» журналов и научного спама. В художественной мире видимым следствием является падение авторитета литературы, закат толстых журналов. В целом можно отметить падение креативности и остроумия.

Второе следствие – деградация читателя, который в массе столь же далек от бумажной книги, сколь и от всего оцифрованного богатства. Внешним и хорошо наблюдаемым проявлением этого служит распространение функциональной неграмотности, состоящей в непонимании текста, неумении вычленить главное, в полном неумении анализировать прочитанное, а предельном случае – в неумении читать про себя.  Читательская деградация сопровождается презрением к культуре, к книге и ее автору, что демонстрируется открыто и при каждом удобном случае.

Справится с этим вызовом трудно, и наблюдается уход от проблемы. Создается впечатление, что «гутенберговские» поколения переложили ответственность за будущее культуры на тех самых подростков, которые читают книгу, шевеля губами, и не способны понять простейшую инструкцию.    

Попытка справится с коммуникативной деградацией запретительными мерами не представляется реалистичной. Скорее здесь подошла бы риторическая стратегия реабилитации коммуникативного пространства, опирающаяся на каталогизацию повторяющихся прецедентов и использование механизма моды. Для этого, однако, надо серьезно пересмотреть риторическую теорию, адаптировав ее к современности.

И последнее. Если рассуждать в логике «что пошло не так», следует дать серьезную критику того интеллектуального течения, которое стало эстетическом маяком процесса обезличивания коммуникации и разрушения текста. Одной рукой грозя капиталистическому обществу потребления, интеллектуалы писали другой рукой призывы к пользовательскому гедонизму и безответственности, подавая примеры и того, и другого. Внешне это выглядело ново и привлекательно. Но, когда их философия спустилась в быт, она обнаружила свое непривлекательное дно. С левыми мыслителями это случилось не в первый раз.  

 

 

1. Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс // «Вопросы философии». - 1989.

2. Англоязычная Википедия дает следующее определение: Functional illiteracy is reading and writing skills that are inadequate "to manage daily living and employment tasks that require reading skills beyond a basic level". Ссылка дается на: Schlechty, Phillip C. "Shaking Up the Schoolhouse: How to Support and Sustain Educational Innovation"(есть pdf). Русскоязычная Википедия называет функциональной неграмотностью «неспособность человека читать и писать на уровне, необходимом для выполнения простейших общественных задач». Явление явно вызывает тревогу и находит отражение в угрожающей статистике. См.: Чепалов Р. Что такое функциональная неграмотность и как с ней бороться // Littleone 13 января 2016 // https://littleone.com/publication/1482-chto-takoe-funkcionalnaya-negramotnost-i-kak-s-ney-borotsya См. также статью с характерным названием: Жукова Т.Д. Функциональная неграмотность - чума двадцать XXI века//Независимая газета. 10 марта. 2006 года.

3. Многие интеллектуалы связывают неумение человека позднего модернити ориентироваться в современном мире с обилием информации. Так, Михаил Эпштейн говорит, что «индивид все более чувствует себя калекой, неспособным полноценно соотноситься с окружающей информационной средой»: Михаил Эпштейн Информационный взрыв и травма постмодерна // http://old.russ.ru/journal/travmp/98-10-08/epsht.htm. Люди, ближе стоящие к практике, отмечают что это неумение не вызывает никакого смущения, а ссылка на серьезные источники вызывает прямую агрессию. Ср.: Равилов В. Функциональная неграмотность: причины и последствия // https://good-tips.pro/index.php/publications/functional-illiteracy-causes-and-consequences. К этому можно добавить, что индивид-илитерат вполне комфортно чувствует себя в современной коммуникативной среде, а лишними считает самих интеллектуалов.

4. Наблюдается дрейф от acumen (остроты ума, проницательности, сообразительности), что предполагает креативные сопоставления, «странные сближения» (Пушкин), к бессодержательному механическому каламбуру. Косвенно это отразилось в сдвиге в риторической и стилистической терминологии. Ср., например, определение фигуры зевгма в вышедшем в 1966 году словаре, где оно сохраняет корректность по отношению к риторическим трактовкам у Квинитилиана и других авторов (Ахманова О.С. Словарь лингвистических терминов. М., 1966. С. 158), и толкование в новых словарях, отражающих словоупотребление в современных учебниках (Сковродников А.П. Зевгма// Культура русской речи. Энциклопедический словарь-справочник. М., 2003.С. 199-200). Под зевгмой стали понимать такие обороты, как «убил время и любовника». Появились новые термины для механически измененных идиом и крылатых слов, что отражает скучную практику газетных заголовков с искаженным цитированием.

5. Так толкуют ее стилисты, исследующие медийное пространство и отмечающие изменения, вызванные широким применением технологий гипертекста. См. Клушина Н.И. Язык цифровой эпохи //Актуальные проблемы стилистики № 4. М., 2018.

6. В Риме авторитет филологи («грамматики», толкования текста) был, судя по всему, ниже авторитета риторики. По крайней мере так было в системе образования. См. М.Л. Гаспаров Поэзия позднего века //Поздняя латинская поэзия.М., 1982.

7. Отдавая предпочтение возможности многих интерпретаций одного художественного текста (новая герменевтика) утверждению о единственно возможной интерпретации (старая герменевтика), мы обязаны ставить вопрос об источниках новых интерпретаций, каковыми, скорее всего, являются филологическая или историческая эрудиция. Если же мы просто допускаем и оправдываем полный произвол толкования, не предъявляя разумных требований к его истолкованию, сама идея интерпретации оказывается избыточной. Из отечественных лингвистов, писавших по этому вопросу, наиболее взвешенной представляется позиция И.В. Арнольд (раздел «Интертекстуальность» в ее сборнике «Семантика. Стилистика. Интретекстуальность». Изд-во СПб ун-та, 1999). Интересно, что именно этому автору принадлежит идея «стилистики декодирования», существование которой вне целостного текста и авторской интенции теряет всякий смысл. Ср. концепцию «гиперпонимания»: Задворная Е.Г. Гиперпонимание // Энциклопедия постмодернизма. Минск, 2001. С.163-164, где признается равнодушие постмодернистов к авторским интенциям. Этому пониманию в лингвистике соответствует интеракционная модель коммуникации, фактически стирающая различия между коммуникацией и наблюдением за собеседником. Ср. Макаров: М. Основы теории дискурса. М., 2003. С. 38 и сл.   

8. Лихачев Д.С. Развитие русской литературы X – XVII веков. Л., 1982.

9. Барт Р. Удовольствие от текста// Ролан Барт. Избранные работы. Семиотика и поэтика. М., 1994. (сама статья написана в шестидесятых).

10. Позиция постмодернизма относительно авторства достаточно внятно изложена в: Можейко М.А. Автор //Энциклопедия постмодернизма. Минск, 2001. С.19-21. В частности, там сказано: «…автор фактически оказывается символом тех парадигмальных установок философской классики и модернизма, которые выступают для философии эпохи постмодернизма предметом элиминирующей критики, что находит всое разрешение в артикулируемой постмодернизмом концепции «смерти автора» (конец цитаты). Автор выступает чем-то вроде помеченной зоны в большом дискурсивном бульоне, с которой можно соотносить его реплики и влияния. Это, разумеется исключает взгляд на автора как на собеседника и реальную личность. Диалог между автором и читателем подменяется «диалогом» между читателем и недискретным  дискурсивным бульоном, что волне соответствует эгоцентрическому положению пользователя, хотя и именуется диалогом культур.

11. Если структурализм в лингвистике шел рука об руку с кибернетикой и естественными науками и, в частности, оказался плодотворным для российской науки, то постструктурализм и собственно постмодернизм систематически размывал научные категории и сближался с искусством. Его обращение к естественным наукам выглядит как простая игра такими идеями, как принцип дополнительности или принцип неопределенности. Трудно не согласиться с позицией Ричарда Докинза,  высказанной им в рецензии «Разоблачение постмодернизма»: «Однако лингвистические игры, нестрогое мышление, признающее относительность любых ценностей, и бесконечная рекомбинация всего написанного, в течение долгого времени питавшие постмодернизм, стали в конечном счёте благодатной почвой для появления моды на философствование и расцвета «эстетствующего иррационализма», которые привели в итоге к распространению огромного количества сомнительных текстов  из различных областей человеческого знания, претендующих если не на объективность, то как минимум на признание их важности» //https://monocler.ru/razoblachenie-postmodernizma/

12. Николас Карр Делает ли GOOGLE  нас глупее?// http://media-ecology.blogspot.com/2011/03/google.html

13. Клайв Льюис в «Мерзейшей мощи» говорит о проклятии вавилонской башни, когда былые хозяева жизни стали заговариваться и перестали понимать друг друга. В зените их славы их убил язык. Сегодняшний «научный спам» в «мусорных» и не мусорных журналах создает явную угрозу научному дискурсу, внешним признаком которой явились фейковые публикации. Административного давления, порожденного желанием объективно оценивать вклад ученых (различные варианты KPI), оказалось достаточно для создания «количественных» статей. Дальше, как не трудно догадаться, запускается механизм цепной реакции: сама среда располагает к быстрому написанию некачественных статей и в то же время затрудняет поиск полезной информации.  

14. Грайс Г.П. Логика и речевое общение //Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVI. Лингвистическая прагматика. М., 1985.

15. Матезиус В. О необходимой стабильности литературного языка//В Матезиус Избранные труды по языкознанию. УРСС. М., 2003.С.194-209

16. Дюбуа Ж., Эделин Ф., Клинкенберг Ж.М., Мэнге Ф., Пир Ф., Тринон А. Общая риторика /пер. с фр. М.. 2006.

17. Телеологический смысл и социальная роль классификации риторических фигур // Вестник РУДН. Серия: Лингвистика. 2016. № 3.  С. 89-102.

18. Хазагеров Г.Г. Тяжелые времена для метафоры // Русистика и компаративистика. Вып. МГПУ. М., 2018. С. 179-190.

19. Изначально, в первом трактате о тропах Трифона, катахреза толковалась как вынужденный троп вообще (Tryphon, “Περι΄ τρόπον”, ed. Spengel, III. 191). Затем ею стали связывать только с метафорой, смешивая ее с необычной метафорой и даже оксюмороном, приводя невнятные примеры из поэтической речи и отождествляя ее с синестетической метафорой (Lanham R. A Handlist of Rhetorical Terms. University of California press. Berkley and Los Angelos. 1968; Квятковский А.Т. Школьный поэтический словарь. М., 2000. С. 153-154).

20. Докинз Ричард. Эгоистичный ген. — М.: Мир, 1993.

21. Jacobson R.O. Two aspects of language and two types of aphasic disturbances // Halle M., Jacobson R. Fundamentals of Language. “Janua Lingarum”, Gravenhage, 1956. 55-82.